Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

Мои товарищи по оружию ждали, когда им придёт перерасчёт с зарплатой? и почему-то не оставляли мыслей уволиться из армии. Я был скептически настроен на этот счет. Говорил: ничего нам не заплатят и в любой день пошлют на фронт.

К списку знакомых в казарме добавился Артём. Он всего через пару дней после меня совместно с Ваней пересёк границу. Ваня сразу же поехал домой.

С утра товарищи мои пили коньяк. К вечеру обычно ехали в баню и пользовались услугами проституток. Угощал всех парень, который ещё в первый день у железной дороги получил ранение и смог добиться за него выплат.

Один раз я поддался их уговорам. Мне налили коньяку, я выпил. Вечером, охмелев, на такси мы поехали в сауну. Пришли проститутки. Меня оставили с одной в отдельной комнатке. Её звали Светлана. Она чем-то была похожа на Алину. Лицо и глаза были очень похожи. Не было только вен под глазами. Я попросил держать меня за руку и гладить по голове. Светлана взяла мою ладонь в свою и периодически трепала меня по волосам. Поскольку предварительно я выпил много коньяку, то осмелел и попросил разрешение лечь к ней на колени. Так мы с полчаса и просидели. Вернее, я пролежал. Я рассказывал о себе: раньше пальто носил, в университете учился. А теперь вот. Гоблин в зелёной форме. Рассказал про то, как тащил первого мертвеца. Про окоп, вырытый консервной банкой. Про то, как мне страшно. Про звуки канонад. Про мины. Про танки. Про глаза мертвецов. В какой-то момент Светлана не выдержала и спросила: «Мы будем заниматься сексом?» Я ответил, что не будем. Уснул в её объятиях. Утром, когда я ещё спал, мужики усаживали её на такси. Она плакала. Её спросили, не обидел ли я её случаем. Светлана сказала, что не обидел. Сказала только, что ехала заниматься сексом, а кроме души, я ничего не тронул.

После этого случая я решил не пить. Продолжал лежать на кровати и ходить на все построения. Думал о том, чтобы согласиться на подписание контракта задним числом. Василий Александрович категорически запретил мне делать это. И все запрещали. Но я думал, что только так смогу добиться хотя бы официального статуса и всех выплат, если уж в законном порядке уволиться не получится.

38

В одну из бессонных ночей, когда мобилизованные в соседнем кубрике выясняли отношения и пили, а кто-то курил в туалете казармы запрещённые законом вещества, я вдруг решил впервые за долгое время написать стих.

Под обстрелами, под иконами

Я несу свою правду жизни.

И с растрёпанными погонами,

И лицом, замерзшим и синим,

Вспоминая свои любови,

Ночуя на мокром бронежилете,

И мечтая о лучшей доле

И троллейбусном о билете,

С которым я сяду на место,

Желательно у окна,

Где девушка будет говорить честно,

Что не может она без меня.

Мимо будут лететь дома, церкви,

Люди идти на работу,

И швеи снимать для платьев мерки,

А в канцеляриях заполнять квоты

На счастье людское и солнце.

Что будет светить мне тогда,

Когда выйду из края свинца

И убегу навсегда от дождя?

Стих плохой. Но какой контекст…

Я устал слушать разговоры и размышления об увольнении из армии. Устал от хождений в штаб в попытках понять, почему всё так. Мне надоело вилять, уклоняться. Я пошёл в кабинет отдела кадров и сказал: «Дайте мне экземпляр контракта». Я подписал контракт. Я понимал, что идёт война. Пусть её не замечает большая часть страны, пусть называют её специальной операцией, а не войной, но это война, имеющая экзистенциальное значение для моей страны, и поэтому меня из армии не уволят. Надеяться на увольнение сейчас сродни тому, как если бы в тысяча девятьсот сорок втором году красноармеец бросил винтовку со словами: «Я домой, у меня дембель». Глупо.

В эти дни мне доставляло удовольствие лишь общество Святого.

Святой — фактически мой ровесник, чуть старше меня. У него это был уже второй контракт. По первому он служил на флоте. Второй заключил во время войны, причём в пехоте. Когда мы с ним разговаривали на эту тему, он сказал, почему отправился на войну: «Я понимал, что мог отсидеться в такое тяжёлое для страны и народа время дома. Мог бы избежать мобилизации, как матрос по специальности. Но прошло бы несколько лет, и спросили бы: где ты был в эти годы? Что ответить? Дома?» Совесть заставила пойти его на фронт.

Он был аскетичен, скромен. Что для военных удивительно, он не матерился, не пил, не курил. В свободное время, даже будучи на фронте, в перерывах между трудной военной работой он читал Евангелие. Он всегда относился к людям с добротой и был открыт для всех. Понимал все грехи окружающих и не осуждал их.

Святой просто сидел на своей кровати, смотрел на движения казармы, где перед скорым свиданием со смертью все напоследок наслаждались грехами, и читал Слово Божие. В нём было понимание, почему эти люди грешат: жизнь их уже висела на волоске. И скоро возвращаться обратно. И может, это последний раз, когда можно напиться и купить за деньги женское тепло на одну ночь.

Святой получил первое ранение через пару недель пребывания на фронте. На посадке Тулы прилетел миномётный осколок в ногу. Когда мы с ним зимой встретились в полку, я увидел его случайно на улице. Он шёл с бывалым солдатом, прошедшим Чечню, получившим ранение как раз в день отступления из той школы. Бывалый и Святой увидели меня и удивились: «Ах, Латыш, ты, что ли?» — «Я не латыш, — говорю, — просто живу на границе с Эстонией». — «Рассказывай!» Бывалый сказал мне: «Слушай, я тебя когда впервые увидел, подумал: либо ты погибнешь первый, либо ты очень фартовый. Если ты сюда вернулся без ранения, походу, ты и правда очень фартовый». Действительно, подумал я. Статистика страшная. Из тех пятидесяти восьми человек, с которыми мы в сентябре пересекали ноль, только семеро остались в строю к декабрю. Не получили ранений и не погибли. Я был среди этих семерых.

Я был рад встрече со Святым. Мы часто вечером могли, сидя на подоконниках казарменных коридоров, рассуждать обо всём на свете. О войне,