Калининград – форпост России в Европе - Александр Борисович Широкорад

Специальный корреспондент, поэт редакции газеты «Красноармейская правда» подполковник А.Т. Твардовский в Кёнигсберге после боёв за город

И на западе – багровый край неба, огненная линия нашего наступления. Туда уходит война. На сердце у нас – июньское воскресенье сорок первого года, пылающий Минск, кровь детей на дорожной пыли. Немецкие бомбы над толпами беженцев. Теперь мы загнали порожденную немцами войну в их же собственное логово.

Кёнигсберг – это история преступлений Германии. Всю свою многовековую жизнь он жил разбоем, другая жизнь ему была неведома. Молчаливы и мрачны здесь дворцы… В центре столицы – цитадель, остроконечный камень чудовищных размеров, в котором просверлены, высечены, выдолблены галереи, ходы, казематы. Они глубоко уходят под землю…”

Следует со всей определенностью подчеркнуть, что приведённые выше образцы советской публицистики той поры создавались по интернациональным законам ведения военной пропаганды.

Другое дело, что родившиеся в условиях тяжелейшего военного столкновения установки и стереотипы сохранили свою силу и тогда, когда война окончилась и отпала необходимость в воспитании чувства ненависти и беспощадности ксмертельному врагу. Более того, в последующие годы эти установки развивались и расцвечивались новыми красками, они постоянно звучали в речах официальных лиц, на публичных лекциях, мелькали на страницах газет и брошюр.

Ниже приводятся типичные характеристики завоеванной земли и её жителей, взятые из текстов передач областного радио за 1947–1948 гг.

О Кёнигсберге: “…центр самого реакционного в мире юнкерского пруссачества, центр, где вынашивались человеконенавистнические теории и захватнические планы, где всё, присущее демократии, было изгнано, существовал фашистский режим немецкой военщины и все блага жизни были в руках разбогатевших на разбое капиталистов и помещиков”.

“Семь веков стоял на Балтике этот мрачный город-крепость, возведённый тевтонскими псами-рыцарями и воплотивший в себе воинственную сущность пруссачества. Из десятилетия в десятилетие, из века в век укрепляли пруссаки свое разбойничье гнездо. От времен тевтонов-меченосцев до гитлеровских штурмовиков Кёнигсберг оставался сторожевым псом Германской империи на востоке. Здесь созревала идея гигантского нападения на Советскую [!] Европу, ковалось оружие смерти, дрессировались убийцы и факельщики, подлые исполнители плана «Барбаросса»”.

На улице Кёнигсберга после штурма. 10 апреля 1945. Автор: Эммануил Евзерихин

“На протяжении многовековой истории Пруссия являлась заклятым врагом всего свободолюбивого человечества. Её столица Кёнигсберг была фабрикой войн. Отсюда шли нити ко всем вооружённым столкновениям в Европе. И пока на свободе был прусский милитаристский зверь, ни одно славянское государство не могло жить спокойно, не опасаясь вторжения”.

Колонна советских войск движется по разрушенной улице Штайндамм (ныне ул. Житомирская) после боёв за Кёнигсберг. Апрель 1945 г.

Другие определения Кёнигсберга: “бастион для враждебных действий против соседей”, “разбойничий оплот немецкой военщины и реакции”, “осиное гнездо фашизма”, “фашистское разбойничье гнездо”, “осиное гнездо немецких псов-рыцарей”, “первый разбойничий немецкий притон Оттокара”, “чёрный город Европы”, “мрачнейшая цитадель фашистской реакции”.

О других городах края: “Бывшие приморские города Кранц и Раушен являлись обителью гитлеровских головорезов и немецкой буржуазии”. О них же в другой передаче: “Не так давно здесь в роскошных виллах и отелях, утопающих в садах и лесах, жила и развлекалась верхушка гитлеровских головорезов и немецкие буржуа”.

Об Инстербурге: “прусский город казарм, торгашей и мелких предпринимателей. Не раз отсюда, через ворота этого города, совершались кровавые набеги на русские земли”.

О Тильзите: “Здесь до прихода советских воинов было немецкое кабаре. В одном из больших залов демонстрировались фашистские фильмы для немецкого бюргерства, целям мракобесия служил и театр, который вёл безудержную пропаганду идей немецких разбойников. Война уничтожила эту фабрику духовного порабощения, канули в вечность всякого рода кабаре, варьете. Сгорело помещение театра”.

О Восточной Пруссии в целом: “мощный военный плацдарм”, “логово врага”, “самое сердце прусского милитаризма”.

Какой же вывод следовал из этих и подобных им высказываний, звучавших всякий раз, когда речь заходила о прошлом Восточной Пруссии и предшествующем опыте её жителей?

Складывавшиеся веками местные традиции и созданные на их базе материальные ценности характеризовались не просто как малоценные, малопригодные к употреблению и воспроизводству, но подлежащие безусловному уничтожению как воплотившие в себе всё самое реакционное и человеконенавистническое в мировой истории. В этом контексте даже тотальное разрушение Восточной Пруссии в ходе боевых действий трактовалось как несомненное благо.

“Советские воины, – говорил исполняющий обязанности председателя облисполкома тов. Долгушин в выступлении по областному радио 3 июля 1947 г., – стёрли с лица земли всю омерзительную погань пруссаческого юнкерства и фашистского изуверства”.

“Всё, что внедрялось Ганнибалами фашизма, – говорилось в другой передаче, – рухнуло, кануло в вечность. Сюда пришли советские люди… подлинные хозяева… чтобы на развалинах чёрного прошлого строить новую жизнь своим собственным трудом на новых социалистических началах”.

Ещё один аспект отношения к немецкому наследству требует упоминания. Местные власти не упускали случая, чтобы лишний раз подчеркнуть масштабы разрушений в Восточной Пруссии, иногда их явно преувеличивая. Так, председатель Калининградского облисполкома В. А. Борисов, обращаясь 31 декабря 1947 г. по радио к землякам с новогодним поздравлением, посчитал нужным напомнить, какое наследство досталось советским людям: “В 1945 г. города и посёлки нашей области представляли груды развалин. Коробки домов, хаотические нагромождения лома и кирпича вместо цехов; взорванные железнодорожные и трамвайные линии; усеянные разбитой техникой, окопами, заграждениями поля. Страшная картина опустошения представлялась взору…”

Этот безрадостный образ тотальной разрухи бесконечно тиражировался средствами массовой информации. При этом одновременно решались две задачи. Во-первых, сам собой отпадал вопрос о немецком наследии за полным отсутствием такового. Во-вторых, картины разрушений были подходящим фоном для выбивания ресурсов из Центра, а в своих отчётах перед Москвой областные руководители могли с гордостью говорить о “большой проделанной работе”, ведь получалось, что им приходилось начинать буквально на пустом месте.

Восточная сторона Королевского замка после штурма. Кёнигсберг. Апрель – май 1945 г.

Отношение к историко-культурному наследию Восточной Пруссии не в последнюю очередь было сформировано под влиянием установок, которые были заложены в первые полтора года после вхождения края в состав СССР. Всё это время военные оставались здесь единственной властью. Какой же пример был подан военными властями по отношению к доставшемуся немецкому наследству?

Всё началось с зачастую бездумной деятельности трофейных команд по сбору и вывозу за пределы области материалов, оборудования и других ценностей. В “Советский Союз” отправлялось не только демонтированное сложное промышленное оборудование, но и простейшие орудия труда – топоры, пилы, лопаты, кафельная плитка, кирпич, брусчатка с городских мостовых.

Позднее секретарь обкома П. А. Иванов в письме Сталину 28 мая 1947 г. сообщал, что долгое время