Бородинское поле - Иван Михайлович Шевцов

не имеют смысла. Сегодня противник нанес нам удар с востока от Артемок, удар в спину. Дивизион сражался до последнего снаряда. У нас не осталось ни одного снаряда. И если б не отряд добровольцев, который сейчас прикрывает наш отход, мало кто из нас остался бы в живых. Мы и так вынуждены были бросить часть орудий.

– Как?! – воскликнул Брусничкин. – Вы оставили пушки врагу?!

– Мы их привели в негодность.

– Свои исправные пушки привели в негодность? Вы понимаете, капитан, что все это значит? Вы в своем уме? Или вы потеряли рассудок? Да вы знаете, что вам за это положено?!

– Не кричите и не пугайте, – грубо ответил Князев, глядя себе под ноги. – Фашистов не испугались.

– Вы как разговариваете, капитан Князев? Как вы смеете?!

– Смею, потому что я со смертью в обнимку ходил. Понятно? А вы еще своей портупеи не запачкали, она еще поскрипывает.

– Где политрук? – растерянно обратился Брусничкин к появившемуся Акулову.

– Вон политрук пушку толкает, – язвительно кивнул головой Князев на группу бойцов, тащивших на себе пушку, и сам пошел им помогать.

От группы отделился худой заросший паренек и представился Брусничкину:

– Товарищ старший батальонный комиссар, политрук Тоноян по вашему приказанию прибыл.

Брусничкин молча кивнул и устремил взгляд на эту злополучную пушку, замыкающую колонну, на бойцов и командиров, обливающихся потом. Мимо Брусничкина, не глядя на него, угрюмо прошли раненые. Эта картина как-то неожиданно открыла Леониду Викторовичу глаза, и он почувствовал себя неловко. Сказал политруку:

– Может быть, мою лошадь как-то приспособить пушку тащить? – Он кивнул на стоящие в сторонке сани.

– Пушку мы как-нибудь дотащим вручную, – ответил Тоноян, – а на сани бы раненых.

– Да-да, пожалуйста, распорядитесь, – быстро согласился Леонид Викторович и кивком головы подозвал к себе Акулова. – Скажите ездовому, что с ним поедут раненые, а мы с вами пешком.

Сделав, таким образом, доброе дело, Брусничкин почувствовал некоторое душевное облегчение. Вместе с тем в нем постепенно поселялись тревога и сомнения. «Может, это и хорошо, что я встретил дивизион уже в пути, – размышлял Леонид Викторович, шагая за санями, в которых теперь сидели раненые. – Застань я их на позициях, пришлось бы самому принимать решение, то есть брать на себя ответственность. Сейчас же за оставление позиций отвечает капитан Князев. Меня он поставил перед свершившимся фактом. Ну а если он неправильно поступил, то я, посланный самим командармом, должен был вернуть дивизион обратно. Помнится, Полосухин сказал Макарову, что мелкие подразделения, вроде дивизиона Князева, даже находясь в окружении, делают доброе дело – сковывают силы врага. Да, положеньице…»

В сумерках они вышли на Бородинское поле, их встретил Кузнецов, который находился во взводе Ткачука – на его новых позициях.

– Жив? – сказал Кузнецов, по-братски обнимая Князева.

– От дивизиона одна батарея осталась, – печально ответил Князев. – А у вас?

– Немного полегче. Ждем ночной атаки.

Однако ночь в полосе обороны полка прошла относительно спокойно, если не считать десятка тяжелых снарядов, просвистевших над артиллерийскими позициями и разорвавшихся где-то в районе станции Бородино. Наши не отвечали. Люди Князева установили свои четыре орудия на правом фланге, подзаправившись впервые за много суток горячей пшенной кашей, отдыхали в блиндажах, прижавшись друг к другу.

Ночью Глеб вместе с Брусничкиным обошел все батареи. Комиссара мучила совесть. Он сказал:

– Я резко поругал Князева за самовольное оставление позиций. Возможно, я был несправедлив.

– Знаю, – неопределенно отозвался Глеб.

– Жаловался?

– Да нет. Обидно ему было.

Перед передним краем трудилась инженерная рота: натягивали противопехотную проволочную спираль, минеры устанавливали противотанковые мины. Глеб подумал: «Мины – это очень хорошо. Сегодня они выручили нас».

В блиндаж вернулись далеко за полночь, усталые, озябшие. Согрелись спиртом, разведенным крепким остывшим, чаем, и легли вздремнуть. Для Брусничкина это была первая фронтовая ночь, в непривычной обстановке он не сразу уснул, хотя и чувствовал себя сильно утомленным. Зато Макаров, как только сомкнул веки, так и провалился в глубокий сон. В последнее время Глеба начали одолевать сновидения. Иногда они были до того реальны, что он путал их с явью. На этот раз Глеб поспал около двух часов. Проснулся от страшного сновидения. Ему снилась атака. Цепи фашистов наступают, а его орудия стреляют холостыми снарядами. Немцы все ближе и ближе, потому что орудийный огонь не причиняет им никакого урона. Вот они уже бегут с криками на приступ кургана, на котором стоит он, Глеб Макаров, и подает команду капитану Князеву. Тот весь седой. «Когда же он успел так поседеть? – удивился Глеб и решил: – Это он там, за эти последние сутки, под Утицами, поседел». Курган высокий, раза в два выше, чем на самом деле. Потом над полем проносится залп огненных реактивных снарядов; летят они медленно, плавно, вдруг превращаются в серебристые самолеты и тают где-то в розовой дали. И видит Глеб, как по зеленому полю со стороны Шевардино к Багратионовым флешам движутся гранитные и чугунные обелиски, выстроившись в ровную шеренгу: они кажутся живыми, что-то поют торжественное и печальное, какой-то очень знакомый, до слез трогательный мотив – то ли «Варшавянку», то ли «Ревела буря». А впереди этого шествия широко, в такт песне, торжественно шагает комиссар Гоголев и несет на руках перед собой смертельно раненного бойца. Глеб в ужасе закричал капитану Князеву: «Стой! Не стрелять! Там наши!» Капитан Князев ерошит рукой свои короткие совсем белые, точно снегом посыпанные волосы и хохочет. А странная процессия все приближается. Вот она остановилась перед курганом, и Гоголев сказал, обращаясь к Макарову: «Глеб Трофимович, это сын твой, Святослав. Он потомок киевского князя Святослава. Он водил, – Гоголев кивком головы указал на шеренгу памятников, вдруг превратившихся в шеренгу бойцов, – он водил их в атаку и был смертельно ранен». Глеб бросился вниз с кургана, подбежал к Гоголеву и, протянув вперед руки, умоляюще проговорил: «Отдай мне его». И, взяв у комиссара легкого, почти невесомого Святослава, с болью простонал: «Сыночек мой…»

Он проснулся от этих своих слов. Тускло догорала в углу на столе трофейная плошка. Комиссар спал, съежившись калачиком, как-то по-детски, забавно. Глеб накинул на плечи полушубок, надел ушанку и вышел из блиндажа. В морозном небе зеленовато поблескивали звезды. В стороне станции Бородино тускло светлел горизонт, и на его фоне вырисовывался зыбкий силуэт памятника. На какое-то мгновение Глебу показалось, что памятник движется, как те, что снились. Сердце его было встревожено смутными предчувствиями. Сын… Слава… Что с ним? Он только что держал на руках его легкое тело, в котором затухал последний огонек жизни. Зачем они явились к нему во сне – покойный комиссар