Бородинское поле - Иван Михайлович Шевцов

и сын, – зачем разбередили душу? О чем хотели сказать перед боем, который непременно произойдет и неизвестно чем кончится?.. И потом, этот седой Князев и его неестественный смех. А Князев и в самом деле поседел за последние дни боев, не во сне, а наяву. Глеб это заметил вечером и был очень изумлен. Он даже сказал капитану: «А тебе, Сергей Александрович, седина идет». Где-то рядом с памятником мелькнула тень. Она была хорошо видна на снегу, слегка подсвеченном мерцающим светом бесконечно далеких звезд. Затем тень превратилась в силуэт человека. Часовой окликнул идущего, и тот ответил приглушенно-гортанным голосом:

– Младший лейтенант Думбадзе.

– Иосиф? – позвал Макаров.

– Я, товарищ подполковник. – Думбадзе предстал перед командиром, подтянутый и быстрый.

– У меня есть для тебя задание. Личное. Считай, что это просьба моя. Дивизион Князева поддерживал отряд добровольцев и курсантов. Сейчас этот отряд находится где-то в районе Утиц. В этом отряде, по моим предположениям, должен быть мой сын Святослав – курсант военно-политического училища. Надо его разыскать. Или хотя бы что-нибудь разузнать о нем.

– Понятно, товарищ подполковник. Будет сделано. Когда прикажете приступать к выполнению задания?

– На рассвете. К вечеру постарайся вернуться.

Глава 11

Весь день 17 октября пятая армия продолжала жестокие бои на всей полосе своей обороны. Снова были сильный артиллерийский обстрел и бомбежка наших позиций, за которыми последовала атака танков и пехоты. 32-я дивизия напрягала последние силы. Ее оборона была похожа на пружину, натянутую до предела, и случались минуты, когда Виктору Ивановичу Полосухину казалось, что еще один нажим, одно решающее усилие со стороны фашистов – и дивизия не выдержит, пружина обороны лопнет под напором бронированного тарана, и, сметая все на своем пути, вражеские полчища хлынут в образовавшуюся брешь, за какой-нибудь час достигнут Можайска. Такое ощущение испытывал и Леонид Александрович Говоров, потому уже 17 октября он распорядился перенести штаб армии из Можайска на восток – в деревню Пушкино.

Полосухин уже не просил у командарма помощи, он ограничивался тем, что докладывал Говорову обстановку на участке своей дивизии, нисколько не преувеличивая и не преуменьшая напряженности положения, доходящей до критической отметки. Он понимал ограниченные возможности командующего армией, имевшего более чем скудный резерв. И все же, когда дело доходило до крайней черты, генерал Говоров каким-то образом изыскивал средства, в решающий момент бросал их на подмогу 32-й дивизии и на какое-то время предотвращал катастрофу. Полосухина поражала спокойная прозорливость нового командарма, его умение хладнокровно, но внимательно следить за быстро меняющейся обстановкой, трезво оценивать ее, не поддаваясь панике, и вовремя принимать самые разумные в данных обстоятельствах контрмеры. Именно так было и в этот день.

Противник ввел в бой свежие силы пехоты, поддерживаемой почти сотней танков. Это была та самая лавина, которую, казалось, не остановит ни минное поле перед передним краем нашей обороны, ни заградительный огонь наших батарей, понесших чувствительный урон от удара немецкой авиации и артиллерии. Но именно в этот момент по приказу командарма на головы атакующих фашистов обрушился огненный смерч залпов «катюш», после чего, не дав врагу опомниться, откуда-то из-за леска на бреющем полете появилась эскадрилья «илов». Оставив на поле боя десяток горящих танков и сотни навсегда отвоевавшихся солдат, фашисты откатывались на исходные позиции. Но Клюге не давал им долгой передышки. Подгоняемый неугомонным Боком, которому казалось, что до победы остался всего один шаг, он приказывал не считать потерь, а идти напролом, наступать не только вдоль дорог, но и вне их, наступать днем и ночью.

В ночь фашисты предприняли новую атаку на дивизию Полосухина; они надеялись застать наши части врасплох. Пехота шла без танков густой цепью. Наши стрелки молчали, приготовившись к ближнему бою. Не обнаруживала себя и артиллерия. Командиры орудий держали наготове снаряды, начиненные шрапнелью. Фашисты благополучно прошли противотанковое минное поле.

Полосухин в этот момент находился на НП Макарова. В стеганом ватнике и таких же брюках, туго заправленных в твердые валенки, в цигейковой ушанке и меховых овчинных рукавицах, он стоял рядом с Глебом и машинально посасывал погасшую трубку. О движении немцев докладывали передовые посты боевого охранения. Справа и слева вдалеке слышались отдельные выстрелы и очереди из пулеметов, вспыхивали и гасли ракеты, и что-то горело северо-западнее Бородино. А здесь было тихо, и тишина эта натягивала нервы. Казалось, тишина вот-вот должна лопнуть. И это случилось. За противотанковыми начиналась полоса противопехотных мин. Первый взрыв, расколовший тишину, не остановил вражескую цепь, а напротив, послужил сигналом для броска вперед. И тогда начали рваться мины одна за другой, и Полосухин, дотронувшись рукавицей до плеча Макарова, негромко сказал:

– Пора, Глеб Трофимович.

Все орудия полка ударили шрапнелью по фашистам. К орудийным залпам сразу же присоединилась скороговорка тяжелых пулеметов. Вражеская цепь заколебалась, дрогнула. Кто-то еще, подчиняясь команде офицеров, попытался сделать рывок вперед, но, преодолев минное поле, запутался в проволочной спирали, как куропатка в силке. Этот шквал свинца продолжался всего десять минут, и Полосухин приказал прекратить огонь. Во внезапно наступившей тишине было слышно, как стонет и шевелится окропленное человеческой кровью заснеженное Бородинское поле. И слушая этот стон, Виктор Иванович сказал:

– Сейчас, надо полагать, они бросят на нас танки. Проделаем то же: как только танки выйдут на минное поле – огонь изо всех орудий. Понятно, подполковник?

– Понятно, товарищ полковник.

Но в эту ночь в секторе полка Глеба Макарова немцы уже не наступали. Они решили завтра днем взять реванш. Командир моторизованного корпуса дал слово Клюге, что 18 октября его войска любой ценой овладеют Можайским оборонительным районом и войдут в город Можайск, отрезав все пути отхода 32-й дивизии.

Бойцам и командирам полка Макарова в эту ночь предоставилась возможность отдохнуть, поспать хотя бы несколько часов беспокойным, тревожным сном в холодных блиндажах. В полночь пошел снег, повалил неожиданно густыми хлопьями. Мороз отпустил, смягчился.

А Глеб не находил себе места. Еще вечером из-под Артемок возвратился его адъютант Иосиф Думбадзе с печальной вестью: курсант Святослав Макаров ранен в бою и эвакуирован в Москву. Ранение пулевое, в плечо. Думбадзе – человек дотошный, все подробности выяснил, чтобы доложить своему командиру обстоятельно. Даже поинтересовался, почему именно в Москву отправлен курсант Макаров. Ему объяснили: вообще всех раненых в Москву и дальше, за Волгу, на Урал, в Казахстан и в Среднюю Азию, эвакуируют. У Святослава какой-то родственник нашелся, а у этого родственника – отец начальник госпиталя в Москве. К нему-то и направлен раненый курсант Макаров.

Глеб подумал: очевидно, речь идет об Остапове. Мысль эта и