Бородинское поле - Иван Михайлович Шевцов

– Всех?

Глеб подумал, угрюмо нахмурившись, ответил:

– Пожалуй, всех не нужно. Наводчиков оставьте у орудий.

Когда все собрались, заполнив землянку до предела, Глеб спросил о настроении и самочувствии бойцов.

– Помните, товарищи, отступать нам дальше нельзя, да и некуда. Рядом – Москва. – Он сделал долгую паузу, медленно оглядел каждого из присутствующих, спросил, понизив голос: – У вас есть ко мне вопросы или просьбы?

Наступила та растерянная тишина, которая бывает от неожиданности предложения. Но Глеб не понял молчания бойцов, к тому же он торопился. Сказал:

– Что ж, товарищи, пожелаю вам…

– Разрешите вопрос, товарищ подполковник, – вдруг раздался простуженный голос из темного угла. Глеб кивнул. Вперед протиснулся высокий худощавый юноша с орлиным носом. Сказал: – Младший сержант Шария. У меня такой вопрос: что мы должны делать, если фашисты обойдут нас справа и слева и выйдут в наш тыл? Далеко уйдут на восток? А мы окажемся в окружении?

Глебу сразу вспомнился недавний разговор с Полосухиным по поводу отхода дивизиона Князева. Ответил:

– Далеко на восток они не уйдут, товарищ младший сержант: мы их не пустим. Будем сражаться до последнего снаряда, до последнего патрона. Без приказа позиций не оставлять. У вас есть командиры, они знают, как поступать. Понятно? – Глеб с любопытством оглядел младшего сержанта, на смуглом лице которого сверкали беспокойные глаза.

Тот сказал:

– Тогда у меня есть просьба… к младшему лейтенанту Думбадзе. – Он достал из кармана маленький кусочек бумаги и, передавая адъютанту, проговорил глуховато-натянутым голосом: – Здесь адрес моих родителей. Если со мной что-нибудь случится – если меня убьют (последнюю фразу сказал по-грузински), – передайте моим родным, что я был на Багратионовых флешах и на батарее Раевского, у могилы Багратиона… – Он запнулся, сделал глубокий вдох, чтобы скрыть волнение, и закончил по-грузински: – У нас дома на стене висит картина. На ней изображен на Бородинском поле князь Багратион на белом коне. Скажи, что в бою я не опозорил наших предков.

Глеб вопросительно смотрел на своего адъютанта. Тот улыбнулся как-то неловко и перевел:

– Шария просит передать его родителям, что он не опозорит в бою имя героев Бородино.

– Мы все присоединяемся к Шалве, – быстро заговорил Экимян, – будем достойными наследниками боевой славы Кутузова, Багратиона и всех героев Бородино.

– И героев Гражданской войны: Чапаева, Котовского, Пархоменко, Фабрициуса, – горячо отозвался старший сержант Мустафаев.

Глеб молча протянул руку Шария, крепко пожал ее и затем, обращаясь уже ко всем, сказал:

– Спасибо, товарищи. Я верю в вас. Желаю успехов, – и быстро вышел.

Экимян проводил их до саней. Князев спросил его:

– Почему такое упадническое настроение у младшего сержанта?

– Я бы не сказал, – вместо Экимяна ответил Глеб. – По-моему, у него глубокие патриотические чувства. Такой не дрогнет, он помнит о своем высоком долге.

На обратном пути верхом на лошади ехал Думбадзе, а Князев сидел в санках рядом с Макаровым. Подмораживало.

– К утру, пожалуй, небо очистится, – сказал Князев с досадой.

«Пожалуй, очистится», – мысленно согласился Глеб, а вслух произнес:

– А вы не обратили внимания – гул моторов у немцев прекратился? Что бы это значило?

– Вышли на исходные позиции, угомонились и перед наступлением решили отдохнуть, – ответил Князев.

– Возможно, – согласился Глеб. – Вот теперь бы самое время их потревожить. Дальнобойной.

– А еще лучше – несколько залпов «катюш», – сказал Князев.

Чем ближе подъезжали к командному пункту, тем острей Глеб чувствовал усталость. Голова казалась свинцовой, во всем теле ощущалась вялость, клонило ко сну. «Это, должно быть, от рома, – подумал Глеб. – Нет, не для нашего брата этот напиток. Может, для чая и годится. Нужно было Экимяну строго-настрого запретить пить эту гадость. Выпьют, уснут и прозевают врага. Как цыплят перережут. А еще лучше, надо было забрать у них весь ром… А может, и не надо, пусть греются».

Молчит Чумаев, притих Князев – то ли думу думает, то ли дремлет. Глеб сказал:

– От этого рома на сон потянуло.

– А верно, – вяло отозвался Князев. – У нас еще найдется часок-другой вздремнуть.

– Пожалуй, – сонно проговорил Глеб.

В блиндаже было тепло. На железной печке-«буржуйке» шипел чайник. Раскрасневшийся Брусничкин сидел по-домашнему – в нательной рубашке, с наброшенным на плечи полушубком, – с блокнотом и карандашом в руке. Перед ним на столе остывала кружка крепкого чая. Напротив сидел Акулов и пришивал свежий подворотничок к комиссарской гимнастерке. Глеб вошел в сопровождении Думбадзе и Чумаева. Акулов встал. Глеб махнул рукой:

– Сиди, Кузьма.

– Горячего чайку, Глеб Трофимович? С дороги хорошо, – предложил Брусничкин. – А мне товарищ Акулов рассказывает прелюбопытнейшие истории.

– Что ж, вам, как историку, пригодятся.

– Я тоже думаю, – согласился Брусничкин.

Чумаев налил командиру большую кружку крепкого чая. Акулов подал комиссару гимнастерку, Думбадзе забрал чайник и, повелительно кивнув головой ординарцам, удалился в другую половину блиндажа. Макаров и Брусничкин остались вдвоем.

Вздремнувший было командир орудия Иван Федоткин, сам не зная отчего, шумно проснулся и выскочил из блиндажа. У входа столкнулся лоб в лоб с Елисеем Цымбаревым.

– Спал я, может, с час, а может, и побольше, – мягко, ласково сказал Елисей. – А потом он меня позвал. Я и сходил к нему.

– Кто позвал?

– Да Петруша мой. Во сне позвал, а мне послышалось, будто и в самом деле. Его голос, и совсем недалеко. «Батя, – говорит, – пойди-ка сюда, что я тебе покажу…» Я подумал: интересно, что это он мне хочет показать? Проснулся и сразу не соображу, где я и что. Темно, ты храпишь. Тут-то и вспомнил, что Петруши-то моего уже нет в живых. И больше никогда не будет, и голоса его я уже не услышу. А вот же позвал зачем-то к себе. Говорят, нехорошая примета, когда покойник зовет. К смерти это. Только я ее уже не боюсь. Раньше – верно, боялся, а теперь нет. Раньше я и кладбища боялся. А теперь нет ничего на свете, что б меня напугало. Умер во мне всякий страх,' похоронил я его вместе с Петрушей в той братской могиле, что подле памятника… Ну, пошел я к нему на могилу. А как не пойти, когда он позвал. Да и не сразу нашел-то ее: снежком присыпало – и не видать. Так, бугорок… И не приметишь. Надо бы хоть крест поставить, хоть звезду – все мета какая-никакая. А без меты нельзя, затеряется… Постоял я у могилы, погоревал. Не плакал, нет – слез у меня нет, застыли, в лед обратились, а может, в камень. И теперь всю жизнь этот камень мне в сердце носить. Поговорил я с ним. Ну что,