Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. - Евгений Юрьевич Сергеев

этой страны поступало командованию от офицеров, посещавших Сеул со специальными заданиями, либо от сотрудников дипломатической миссии. К примеру, за весь 1901 г. Стрельбицким было подготовлено всего 3 донесения по второстепенным вопросам, что явилось причиной возмущения начальника Главного штаба[83].

В результате летом 1902 г. полковник Стрельбицкий получил предписание о возвращении на Родину вместе с полковником Ванновским. Однако заменивший его подполковник Л. Р. фон Раабен, который в первой половине следующего года приступил к формированию негласной агентурной сети на территории Кореи, также не оправдал доверия Главного штаба и из-за дуэли с посланником А. И. Павловым, вызванной личными мотивами, был вскоре отстранен от занимаемой должности[84]. Назначенный на этот пост 23 ноября (6 декабря) 1903 г. полковник А. Д. Нечволодов (а не капитан Н. М. Потапов, как пишет М. Алексеев и составители «Очерков истории внешней разведки России»[85]) не успел прибыть к месту службы до открытия военных действий. Вполне понятно, что описанная кадровая чехарда самым негативным образом отразилась на эффективности русской стратегической разведки в регионе.

Нам остается упомянуть о служебной деятельности военно-морского атташе в Японии А. И. Русина. Его донесения в Петербург, а накануне войны непосредственно наместнику – адмиралу Е. И. Алексееву, содержали, как уже отмечалось выше, значительный объем информации о приготовлениях японцев на море и суше в 1902–1903 гг.[86] Он сообщал о закладке новых кораблей, служебных перемещениях морских офицеров, мобилизационном потенциале сухопутных сил и флота, наступательных планах командования и т. д.[87] Так, например, как следовало из оценок, сделанных им в марте 1903 г., Япония должна была сначала занять Корею, затем не дать России окончательно утвердиться в Маньчжурии, далее совершить десант на Квантунском полуострове Китая, а при благоприятном стечении обстоятельств и в Приморской области с целью захвата двух главных стратегических баз России – Порт-Артура и Владивостока[88].

В октябре – ноябре 1903 г. Русин докладывал о переводе всех военных кораблей из резерва в действующую эскадру во главе с адмиралом X. Того. Районом сосредоточения морских сил Японии стал порт Сасэбо, географическое положение которого благоприятствовало атаке против Порт-Артура. В декабре было сообщено об интенсивных тренировках кораблей эскадры, а также об учреждении Императорской главной квартиры (т. е. фактически Ставки сухопутных войск) и Верховного военно-морского совета[89].

По мере дальнейшего обострения ситуации телеграммы Русина приобретали все более тревожный характер. В донесении от 15 (28) января 1904 г. сообщалось, что действующий флот достиг полной боевой готовности и ожидается общая мобилизация. Наконец, последняя телеграмма российского морского атташе, отправленная за четыре дня до атаки японцев, содержала важную информацию о выходе из Сингапура двух броненосных крейсеров, построенных для Японии на итальянских верфях[90].

Ниже, когда речь пойдет о планах и оценках мобилизационного потенциала Страны восходящего солнца, суждения военно-морского атташе вновь привлекут наше внимание. Пока же отметим, что сведения, собранные и проанализированные лейтенантом, а к 1904 г. уже капитаном 2-го ранга, А. И. Русиным, нередко оставались «вещью в себе». Согласно верному наблюдению современного автора И. Л. Бунича, «все эти донесения с пометками начальства о прочтении большей частью просто подшивались к делам штаба и практических мер почти не вызывали, несмотря на неоднократные попытки обратить внимание начальства на серьезность сообщаемых сведений»[91]. Другими словами, ценная информация, предоставленная Русиным, не только оказывалась вне поля зрения командования сухопутных сил, но и не попадала в руки самих офицеров флота. Не случайно в отчетной работе Военно-исторической комиссии по описанию Русско-японской войны под председательством В. И. Ромейко-Гурко с горечью констатировалось:

«Наша военно-морская агентура в Японии была совершенно изолирована от остальных и потому для армии практического значения не имела. Между тем война должна была начаться как раз с морских операций и десантов, и потому военно-морские сведения имели для сухопутных штабов на нашей тихоокеанской окраине самый живой интерес»[92].

Справедливости ради необходимо признать, что работа военных атташе на Дальнем Востоке, особенно в Японии, серьезно затруднялась целым рядом факторов объективного характера.

Во-первых, постоянно указывалось на скрытность и недоверчивость японцев, строго соблюдавших режим секретности. «Все, что касается численного состава армии в Японии, – рапортовал В. К. Самойлов 11 (24) мая 1903 г., – составляет большой секрет, и достать какие-либо сведения можно только случайно. Сведения, сообщаемые мне иностранными агентами, хотя и разнятся от наших, не могут считаться достоверными»[93].

Во-вторых, обращалось внимание на хорошую организацию японцами контрразведывательной деятельности. «Укоренившаяся среди японцев привычка шпионить и подсматривать друг за другом выработала из них отличных агентов тайной полиции, – докладывал Самойлов из Токио уже в ноябре 1908 г. – В Японии не считается позорным ремесло шпиона и доносчика. Жандармы проходят, кроме того, особую школу и, как известно, в военное время употребляются для надобностей тайной разведки. С другой стороны, в Японии легче, чем где бы то ни было, следить за каждым иностранцем, ибо скрыться «белому» никак нельзя. На каждого иностранца, прежде всего, смотрят с предубеждением, что он шпион, и сразу же его окружают надзором. Корреспонденция его прочитывается, за каждым шагом его следят, замечают всех, с кем он видится…»[94].

В-третьих, отмечался патриотизм жителей Японских островов, их преданность «престолу и отечеству» и презрение к изменникам. «Предлагающие свои услуги, – продолжал Самойлов, – обыкновенно бывают принуждены к этому денежными затруднениями вследствие игры или кутежей, (но) так как в Японии игры запрещены, то много шансов за то, что данное лицо уже находится под наблюдением полиции, и за каждым шагом его следят, следовательно, он легко может попасться, что обыкновенно и бывает довольно скоро»[95].

В-четвертых, говорилось о трудности свободного владения разговорным и письменным японским языком, имевшим в основе иероглифику континентального соседа. «Китайские идеографы, – сетовал Н. И. Янжул, – составляют самую серьезную преграду для деятельности военных агентов… Не говоря уже о том, что тарабарская грамота исключает возможность пользоваться какими-либо случайно попавшимися в руки негласными источниками, она ставит военного агента в полную и грустную зависимость от добросовестности и от патриотической щепетильности японца-переводчика вообще, даже в самых невинных вещах». Дело доходило до того, что российские военные атташе вынуждены были пересылать документы на японском языке в Петербург, где их переводил на русский бывший драгоман дипломатической миссии Буховецкий[96].

Перечисленные трудности приводили российских наблюдателей к выводу о неприменимости традиционных для европейских стран методов разведывательной деятельности, как-то: переодевания, подкупа женщин, угощения спиртными напитками и т. п.[97]

Объективные препятствия на пути секретной деятельности аккредитованных «дипломатов в погонах» заставляли Петербург использовать иные источники получения разведданных о дальневосточном регионе. До известной степени эта проблема решалась усилиями военных атташе в европейских государствах. Однако их усилия в этом аспекте ограничивались получением информации о закупках вооружения для нужд японских или китайских армий,