Штурмовик Прибылой - Владимир Дмитриевич Пронский

осуществляют органы прокуратуры… Пока шла подготовка к выполнению данного предписания, утверждении его в Госдуме и Совете Федерации, а на днях Верховный главнокомандующий подписал два закона, которые разрешают освобождать подсудимых от уголовной ответственности в случае призыва их на военную службу или заключения договора с Минобороны в период мобилизации или военного времени.

– Обо всём этом уже известно нашему подозреваемому, – добавил Соловьёв, явно недовольный спешкой адвоката. – Ему об этом было своевременно сообщено. Он знает, что все мероприятия, связанные с отбором подследственных, находящихся под арестом, военные проводят в самих изоляторах. Доступ туда представителям комиссариата и врачам обеспечивает руководитель учреждения по ходатайствам следователя или дознавателя. Если будущий рекрут подходит военным, следователь выносит постановление об его освобождении. Военные обеспечивают его призыв по мобилизации, и бывший подследственный передается под надзор вначале военкомату, а потом представителю воинской части, в которой он будет служить. С подследственным заключается, как было вами правильно указано, договор, но не контракт. Здесь, главное, чтобы сам подследственный высказал своё желание. Насильно его никто не может мобилизовать.

– Но может так статься, – заметил адвокат, – что это и не понадобится, если ему будет вменяться условное наказание за преступление, совершённое в состоянии аффекта.

– Вряд ли. Нет к этому доказательств. Так бы всех убийц осуждали условно – нам бы тогда и работы никакой. Сказал, что лишил жизни кого-то в состоянии аффекта, и гуляй себе на здоровье. Так что за всё отвечать нужно.

– Это так, но всё-таки следствие должно учитывать, что он участник СВО, кровь пролил. Разве не веский довод к снисхождению? К тому же есть запись откровенного разговора потерпевшего, во многом проливающую свет на мотивы его шантажа.

– Ну, это не мне решать, а прокуратуре. И ещё неизвестно, в какую сторону она повернёт дело. Как скажет, так и будет, а вашему подзащитному надо определиться. Пока следствие квалифицирует его преступление как преступление средней тяжести, и от этого зависит его наказание. А насчёт отправления на фронт многое зависит от него самого! – сказал Соловьёв и посмотрел на Семёна, словно спросил о его согласии.

Надо было отвечать, и, будто спохватившись, что упустит момент, Прибылой вздохнул:

– Я же говорил, что не против… Был там уже дважды – Бог любит Троицу!

– Что ж, – захлопнул папку адвокат, – пожелание высказано, остаётся его зафиксировать и приобщить к делу, что я и сделаю незамедлительно.

В тот день Семён не уходил с допроса, а летел в камеру. Скоро ему дадут шанс, и его надо будет использовать. Единственное, из-за чего могут завернуть, – это нога. Но ведь он и не инвалид совсем. Да, немного неловко ходит, приходится поролон подкладывать на место отсечённых пальцев, но ведь это не влияет на ходьбу, он запросто управляется с машиной – в общем, прямая дорога на фронт.

Его изменившееся настроение заметили в камере, спросили:

– Что, агитировали на СВО?

– Агитировали, только я пока несогласный, надо подумать… – ответил он, зная настроение друзей по несчастью.

– Они и рады стараться. Сбагрили клиента – самим меньше дел. А что с ним потом будет – никому это не интересно.

– Как Бог даст! – всерьёз сказал он, выдавая себя и не желая развивать эту тему. – Мы подневольные.

И вот уж прошла неделя, а он всё находился в подвешенном состоянии, никак пока конкретно не определившемся, потому что повода следователь не давал, а самому что-то узнавать, совать нос куда не просят – только себе навредить. Поэтому бесконечно тянувшиеся дни он проводил в раздумьях, прокручивая разные варианты поведения до стычки с Терентьевским. Вот явно же было видно, что он больной человек. Какой здоровый психически будет затевать дело с подложной дарственной, ссылаясь на неё, вымогать деньги? Никому такое и в голову не взбредёт. К тому же с ножом полез! Хорошо, что царапину нанёс, и она, кстати, зафиксирована медиками, а что, если сразу в горло ткнул бы или глаз выколол? Ведь ничего подобного Семён не ожидал, и не мог ожидать, а надо было быть ко всему готовым, а он пропустил этот момент, расслабился, довел до выяснения отношений, а не заставил Маргариту пойти в полицию и написать заявление. «Что, – мучил он себя вопросами, – разобрался? Теперь либо лет пять-семь на зоне будешь париться, либо на фронте башку снесут!» Впрочем, обдумывая разные варианты дальнейшей жизни, он выбрал более предпочтительный для себя вариант: вынужденную мобилизацию. А там уж как Бог даст: возьмёт под защиту – благодать, отступится – не заслужил.

В конце концов он так накрутил себя мыслями, что готов был к любому развитию событий, хотя всё-таки надеялся вытащить жребий с отправкой на фронт. Там он уж дважды бывал, пусть и недолго, знал что к чему, что с чем едят, а тюремная зона – неведомое и тревожное многолетнее ожидание. А с его характером, ставшим в последние годы неуравновешенным и вспыльчивым, ещё неизвестно, чем оно может закончиться. Так что уж лучше фронт, а после него, как сказал адвокат, уголовное преследование по ходатайству военных приостанавливается, а полностью прекращается после награждения фигуранта госнаградой, завершения СВО или утраты здоровья или жизни. И самое заманчивое положение в череде вариантов – завершение СВО, от которого будет хорошо не только ему.

Об этом Семён коротко сообщил Ольге, когда следователь устроил ему встречу с ней. Хотя они говорили через стекло и в микрофоны, но Прибылой хорошо видел её испуганные зелёные глаза, общее скорбное выражение побледневшего лица, пытался взглядом ободрить, даже пытался улыбнуться.

– Я знаю, мне Маргарита Леонидовна говорила об этом, после того как её вызывали к следователю. Она сказала, что ты дал согласие отправиться на фронт, а я переживаю, не знаю, что лучше. Не хочу, чтобы ты шёл на войну! Понимаешь, не хочу… Я боюсь за тебе, просто дрожу. Уж лучше на зоне отбыть срок, чем подвергать себя смертельному риску. Ты о нас подумал?

– Оль, а я решил, что так будет правильно, – сказал он прямо. – Либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

– Не говори так… – Она смотрела на него глазами, залитыми слезами, умоляла взглядом не ходить на фронт.

– Женька знает? – спросил он её о сыне, никак не реагируя на жесты и мольбу.

– Да. Переживает.

– Пока меня не будет, держись Маргариты, – сказал он, как о решённом. – Она хоть чужая тебе, но в трудную минуту не бросит.

– Ко мне мама скоро приедет, а я, наверное, пойду работать.

– Не спеши с работой. Посмотрим, как всё обернётся. Тогда и решишь. Никуда работа не убежит.

Они бы говорили