Штурмовик Прибылой - Владимир Дмитриевич Пронский

И точно. Не прошло и двух дней, как после завтрака дверь камеры распахнулась и два конвойных сержанта-казаха с женскими лицами появились в проёме, и один из них пискляво объявил:

– Подследственный Прибылой, на выход с вещами!

А из вещей у него только куртка-ветровка с затёртыми следами чужой крови. Всё, что было на себе, в том и провалялся почти две недели. Махнув на прощание сидельцам, он торопливо вышел из камеры, послышалась привычная команда: «Руки за спину. Лицом к стене!» Подчинился – дело привычное – и подумал: «Неужели сегодня это закончится?!»

Его отвели на первый этаж, где уже находилось несколько помятых личностей – будущих воинов. Их построили в шеренгу, и начальник СИЗО коротко объяснил:

– Граждане подследственные! Здесь собрали тех, кто изъявил желание отправиться на фронт. Сейчас вы проедете в военкомат, где пройдёте медкомиссию, и тем, кто окажется годным к воинской службе, предложат подписать договор. В отношении таких следствие будет приостановлено. Кто окажется негодным – вернётся в изолятор. Сейчас вас отвезут на служебной автомашине в военкомат. Думаю, лишний раз напоминать не надо, что вы поедете под охраной.

Оказавшись в автозаке, где набралось полтора десятка хмурых мужиков, Семён исподволь оглядывал их, пытаясь отгадать, по какой они статье оказались под следствием. У всех ли у них 105-я, как у него, или какие-то иные, более мягкие. Исподволь он рассматривал их и радовался даже относительной свободе и тому, что вырвался из угрюмого застенка, но и переживал из-за ноги. Вдруг хирург прицепится, завернёт – и что тогда? Край жизни?

Проверив зрение и слух, проверив физиологические рефлексы у невропатолога, Семён дошёл да хирурга – пожилого, губастого и волосатого, похожего на священника, только в белом халате. Он издали наблюдал за ним, пока дожидался очереди у других врачей, и не заметил, чтобы он придирался. Семён не слышал, о чём спрашивал хирург, а если и спрашивал, то не выходя из-за стола. И всех заставлял приседать. И это порадовало Прибылого. Уж чего-чего, а приседать он любил: приседания – его любимое упражнение на утренней зарядке, особенно после ранений. И тем более сейчас, когда похудел в изоляторе. Он бы, наверное, мог соврать, утаить, что имеет ранение ноги, но, когда подошёл к столу хирурга и на вопрос: «Переломы, ранения есть?» не смог этого сделать: «Ранение ноги было…» – сказал он таким голосом, будто подписывал себе приговор. Доктор вышел из-за стола, осмотрел покалеченную ногу, спросил:

– Воевали?

– Да. По мобилизации.

– Давно?

– Почти два года назад…

– Присядьте несколько раз.

Прибылой легко, без видимых усилий поприседал в хорошем темпе, про себя досчитал до десяти, и был остановлен:

– Достаточно! Боли не беспокоят? Инвалидность оформляли?

– Не беспокоят… После госпиталя на год давали – мороки больше. Весной сняли! – И умоляюще посмотрел на доктора, будто сказал ему: «Ну, подпишите годность, не мучьте. Никак мне нельзя возвращаться на нары».

– Тяжело вам придётся, – знающе предупредил он, и Семён понял, что его предупреждение сравни одобрению. – Знаете ли вы, в какое подразделение вас направят?

– Мне всё равно, в какое, лишь бы не возвращаться… А вообще-то знаю.

Более ни о чём не спросив, доктор расписался в «бегунке» и сказал, поманив ухоженными пальчиками: «Следующий!» Семён поспешно отошёл к другому столу, где сидел председатель медицинской комиссии, поставивший свою подпись, после быстренько оделся и оказался перед общевойсковым упитанным капитаном, отдал ему медкарту осмотра, а тот указал на соседний стол – мол, присаживайтесь – и подал бланк для поступающего на службу:

– Заполняйте…

Когда Семён заполнил, капитан указал на двух солдат в коридоре. У одного возвышался ворох курток, мол, выбирай на дорогу. Он особенно не выбирал, быстренько примерил и снял, прижал под мышкой, чтобы не париться в тёплом помещении. От второго получил полторашку воды и сухпаёк. Запасшись на дорогу, Семён присел в уголке, и очень быстро первая радость улетучилась, и он начал обдумывать, пытаясь предугадать дальнейшие события. Но сколько ни думал, уж видел себя, по крайней мере, на первом этапе. Всё повторялось в его жизни. Дорога до полигона, потом «курс молодого бойца», который ему предстояло пройти в третий раз, и тогда… Тогда первый бой, опять окопы, грязь, пот. Но это всё равно лучше, чем томиться в СИЗО, а потом считать деньки на зоне.

Всего набралось «новобранцев» около шестидесяти, собранных из нескольких изоляторов и колоний области. Из военкомата их вывел армейский старлей к двум крытым КамАЗам, стоявшим во дворе военкомата, а около двух же уазиков прохаживались солдаты с автоматами из охранения. «Ну хоть здесь свои…» – подумал Семён, вспомнив казахов в изоляторе.

Как только расселись и машины тронулись, первым делом начали дербанить сухпаи. Наевшись сухомятки, напились воды и почти все, как по команде, уткнулись друг в друга и моментально заснули. Семён тоже заснул, но успел подумать: «Здесь никто не скажет: “Не спать!” Спите, ребята, пока есть возможность. Скоро она закончится!»

Когда они выехали за Сарматов, то Прибылой понял, что повезли их куда-то в другое место, а не на прежний полигон, где был два года назад. По светившему солнышку определил, что направление взяли на юг. «А более и некуда, – подумал он. – Только на Донбасс. Вот оно, началась движуха!»

Рядом с Семёном пристроился крепкий молодой пацан с запоминающейся фамилией, над которой все посмеивались в изоляторе, но не издевались и не мстили, когда он вырубил тамошнего блатаря. Этот Козодой, видно, привык за короткую жизнь к насмешкам и спокойно к этому относился, тем более среди взрослых мужиков. А он молодой, летом всего лишь исполнилось восемнадцать, а через два месяца после совершеннолетия он с пацанами насильственно отобрал у какого-то мужика, надавав тумаков, а проще – причинив тяжкие телесные повреждения, «Ладу» и поехали гонять по городу. Конечно, были подшофе, конечно, разбили машину… Он так и остался за рулём, оглушённый ударом от столкновения со столбом, до приезда полицейских. Его быстренько замели под белы руки; «товарищи» его разбежались, но их быстро вычислили по камерам наблюдения, и теперь они дожидались суда. Всем по 166-й статье грозили разные сроки, в зависимости от креативности в поступках, как сказал прокурор, а Лёше Козодою грозило до семи лет, его подельникам – поменьше, но никто из них не планировал попасть на СВО. Зачем? Лучше зона, чем пугающая неизвестность. И вот Лёша, разрумянившийся во сне, склонил голову на плечо старшего товарища; из уголка беспомощно раскрытого рта у него стекала