Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

сразу прониклась уважением к пожилому сержанту, рассказавшему и о своем ранении, и о семье, которую не видел с начала войны. Федосия Осиповна поинтересовалась, где он воевал и куда теперь едет. Ей хотелось узнать, не встречал ли кто на фронте ее сыновей Александра и Николая Головачевых. Услышав знакомую фамилию, сержант вскочил со скамейки, взволнованно переспросил:

— Головачев, говоришь? Александр? Так это ж наш командир, батя.

— Какой батя? — махнула на него рукой Федосия Осиповна. — Молодой он еще. И тридцати четырех нет.

— Разве в годах дело, бабуся? — ответил сержант. — Из уважения все его батей зовут.

Бойцы кругом заулыбались, удивляясь тому, что в такой сутолоке повезло сержанту, повстречался с матерью своего любимого командира.

А Федосия Осиповна разволновалась, схватив сержанта за рукав гимнастерки, не отпускала его.

— Расскажи, сыночек, как там мои соколы Шурик и Коля, здоровы ли? Если поедешь к ним, кланяйся от меня. Скажи, что жену Шурика Нину с сыновьями только что проводила в Алексеевку к бабушке, как он хотел.

— Все, бабушка Феня, — заверил сержант. — Еду только в бригаду к Головачеву, к бате. Передам все, как есть.

— Дай я тебя расцелую, сынок, — сказала Федосия Осиповна. — Напиши мне, как они там.

— Напишу, бабушка Феня, — обещал сержант. — Обязательно напишу. Все как есть. Давайте ваш адрес.

Федосия Осиповна пришла домой в хорошем настроении. Их маленькая комнатка была теперь непривычно пуста. Хотя в последнее время Нина и жила с детьми отдельно, но все же иногда они забегали сюда, и ей приятно было слышать звонкие голоса малышей, любоваться их беспечной возней. Федосия Осиповна прилегла на кровать, и грустные мысли охватили ее.

Давно не было никаких вестей от сыновей с фронта. В последнем коротеньком письме младший, Николай, сообщал, что воюют они неподалеку от родных мест. Вот это письмо:

«...Мама, мы бьем врага ради вас, за всех вас. За то, чтобы освободить моих Артура и Оксану и многих других, таких же, как они. Любохна скоро будет освобождена. Осталось каких-то пятьдесят километров. Мама, жди нас с победой».

Сердце матери билось тревожно. Оно все еще не могло смириться с тем, что война уже унесла у нее одного сына. Неужели и еще будут жертвы?

А дочери, Варя и Мария, приходя домой, думали о том, как бы поосторожнее сообщить матери новую трагическую весть. Они уже знали о гибели Николая, но скрывали это от матери. Им неизвестны были только подробности его смерти. И уже много лет спустя отыскали они очевидцев и получили от них письма. Шофер Григорий Ивашкин писал:

«Ваш брат Николай погиб от вражеской пули. Мы хоронили его всей бригадой. Плакали все. А ваш брат — наш комбриг — не просто плакал, а рыдал. О Николае нельзя было не плакать. Это был солдат, достойный своего старшего брата, уважаемого нами командира».

Но эта весточка пришла уже после войны. А тогда, в конце 1943 года, семья была охвачена тревогой. Александр не отвечал на письма. И тогда сестры сообщили ему, что уже знают о смерти младшего брата, просили послать похоронную в Любохну сыну и дочери Николая — Артуру и Оксане, чтобы дети могли получать хотя бы толику денег за отца.

И еще много времени прошло, прежде чем от Александра стали приходить письма. Они были необычно большими, и по их содержанию чувствовалось, как ему тяжело. И опять он старался не упоминать о Николае.

«Здравствуй, мама!

Ну, не писал долго, извини. Ей-богу, некогда. Ездил вставлять зубы. Тринадцать зубов вставил. Приехал, а от вас куча писем. Милая старушка, мне очень часто бывает некогда. Но когда мне бывает очень трудно, всегда помню о моей старушке маме. Я знаю, мама, тебе трудно и обидно. Ну, ничего, родная, потерпи. Ведь война. Прогоним врага — тогда заживем, а сейчас я бью фашистов ради вас, за вас. Мама, я теперь имею пять орденов. Мои ордена — это твои ордена. Мама, когда приеду к тебе, я отдам их все тебе и мою маленькую старую маму поведу по улицам города в моих орденах».

Он не хотел, чтоб мать волновалась, ожидая от него писем, просил ее не расстраиваться, писал:

«Ну, мама, я, может быть, редко буду писать. Но ты не обижайся. Письма безбожно долго идут. Написал письмо в Любохну Симкиной Насте. Кто там остался, я не знаю. Мама, отпусти Варвару ко мне. Не задерживай. Чему быть, того не миновать.

Целую. Твой сын Александр».

Вскоре он прислал матери записку:

«Здравствуй, мама! Я жив и здоров. Помаленечку воюю, а вот с письмами плохо. Далеко зашли, а почта работает нечетко. Мы пишем, а вы не получаете. Но, мамочка, я скоро приеду, и мы вместе направимся в Любохну. Только, мамуся, ты меня дождись, не болей.

Пока, мамочка, до свидания. Я буду писать тебе чаще.

Целую тебя много-много раз. Целую всех.

А. Головачев».

Когда сестры прочитали это небольшое письмецо, они подумали, что Александр зря грешит на почту. Хочет свалить на нее вину, чтоб успокоить мать. И как же тяжело ему, опять же ради матери, ничего не сообщить о смерти брата! Ведь Коля погиб давно, в августе 1943‑го!

И не скоро сестры дождались от Саши нового письма, в котором он наконец сообщал о смерти Николая.

«Здравствуй, Маруся!

Долго не писал. Причин тому много. Сколько прошло времени, а писать не мог. Теперь — опять могу. После августовского ранения повоевал дней пять-шесть — и опять садануло. Про меня говорят: «Вот черт, весь изрешечен, а все еще жив». Ранен я пять раз. Причем два раза получил по нескольку дырок, а три раза — по одной... В тыл не поеду. Пока видят глаза, пока есть хоть одна капля крови, буду бить врага. Мне есть за что бить, а чем бить, вы дадите.

Ты говоришь — неосторожность. А разве сотни тысяч погибли по неосторожности? Нет! Война не на жизнь, а на смерть. Победят они — будет не жизнь, а хуже смерти. Война не щадит никого — ни молодых, ни стариков. Возможно, и меня ожидает смерть. А она много раз, да, наверное, почти два с половиной года, чуть ли не каждый день поджидает меня. Но я люблю жизнь, не люблю смерти, поэтому, наверно, и жив. А если умру, что ж, я уже