Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

Как умер Николай? Честно умер. О нем знали не только в бригаде. Ранены мы были оба. Я в голову, ногу и руку, а он в живот. Ранение пулевое. Ранены были под Карачевом (цензура, пропусти, это наши родные места, и Карачев давно уже наш).

Обоих нас на самолете отправили в Курск... Умер он на моих руках. Похоронил я его под Курском в деревне Советская. Награжден он вторым орденом. Орден и документы у меня.

Жаль мне Николая, может быть, больше, чем вам. Мне он был не только брат, а и боевой товарищ. Мы делили с ним и радость побед, и горечь поражений, а в минуты досуга и детство вспоминали. Но закон войны неумолим. Нужно смириться.

Дальше — о вас. Живите в Свердловске. В Любохну не ездите. Во-первых, она разбита. От нашего дома остались одни стены. Во-вторых, справку о смерти Николай сам приказал выслать Артуру и Оксане, чтобы они получали пенсию. Значит, в Любохне знают о смерти Николая. Поедет туда мать — и она узнает. Лучше пока не надо.

Посылаю фото его похорон. Фото, верно, неудачное. Посылаю и свое фото того времени. Был ранен.

Пока, Маруся, всего! Варя, здравствуй! Не обижайся, старушка, некогда писать. А когда выпадет свободная минута, хочется посидеть: ведь я тоже беззубый седой старик...

Целую всех. Ваш Александр».

Сестры читали это письмо и переживали за брата. Старается, скрывает от матери. А она уже давно все знает. Сам же Александр прислал нарочного, чтобы отвез жену Нину к родным в Алексеевку. Нарочный привез пулю, вынутую при операции у Николая. Она была завернута в бумажку. Эта бумажка с пулей вскоре попала к Федосии Осиповне вместе с орденом, которым был награжден Николай. Известие о гибели еще одного сына уложило мать надолго в постель. Только чуткость и заботливость врачей подняли ее на ноги. Им помогали в этом Варя и Мария, которые, когда были дома, ни на минуту не отходили от больной матери.

25

Старенький израненный «виллис» прыгает по взмокшей осенней дороге. Головачев дремлет, но от резкого толчка подскакивает, ловит руками слетевшую с головы пилотку. Недовольно смотрит на нового водителя и морщится. Николая он, конечно, обругал бы. По-братски. Но тут молчит. Только плотнее сжимает губы. Едва прикроет веки, перед глазами сколоченный из когда-то покрашенных в зеленый цвет досок гроб, установленный на лафете пушки, одинокая могила на холме, грустные, заплаканные лица друзей. Припоминается и речь, которую сказал он на траурном митинге, то есть те прощальные слова, которые были обращены к Николаю. Он не забудет их до конца дней своих.

«Немецкая пуля оборвала жизнь моего брата Николая. А он еще и не видел ее, настоящей-то жизни. Он только начинал ее. Помешала война. Я готов отдать ему свою жизнь. Но пуля косит, не разбираясь, одинаково безжалостно и генералов и солдат, отцов и сыновей, комбригов и их братьев. Не будем плакать. За смерть брата я клянусь на его могиле отомстить врагу тысячекратно».

Он обещал не плакать. Но плакал. Плакал и тогда, и после. Между Орлом и Курском, на пригорке у небольшого населенного пункта, оставил он маленький холмик, отмеченный деревянной пирамидой, на вершине которой алела красная звездочка, вырезанная и склеенная из латунной гильзы снаряда. Могила брата Николая. Сколько их, таких могил, последнего пристанища героев, разбросано на нашей земле?! Он видел их сотни. А эта всех дорожке.

Теперь, подгоняемый беспощадным временем, он мчится к Днепру, к новой встрече с противником.

Головачев покосился глазами на водителя:

— Нажми немного.

Водитель прибавил было газу, но тут же притормозил:

— Не могу, товарищ комбриг. И спереди, и сзади, и с боков — везде машины.

Он, конечно, прав. Лавина машин устремилась к Днепру. Обгоняя пехоту, стремительно неслись тридцатьчетверки. Как лодки на волнах, преодолевая склоны и рытвины, плавно покачивались они с носа на корму. На башнях белой краской выведены неровные, торопливые слова: «Даешь Днепр!», «Вперед, на Киев!». Тяжелые самоходные пушки сердито урчали на подъемах. На спусках и они бежали торопливо, плавно покачивая длинными стволами, и казалось, что они кланяются красавцу Днепру, заверяют его: «Сейчас придем, сейчас придем!» Укрытые чехлами «катюши» двигались вперед степенно и с достоинством. Они, будучи не внушительными на вид, знали себе цену. Юркие тягачи тащили легкие противотанковые пушки. Они как осы: первыми появляются там, где есть чем полакомиться. Сами по себе неказистые, а жалят больно. Недаром так любит их пехота и охотно пропускает вперед.

Головачев стряхнул с себя дремоту, с грустью сказал:

— Да, последний!

— Почему последний? — отозвался водитель. — Наша бригада идет первой. Уступаем разве что танкистам. А на Днепре и их обойдем.

— Да нет, я не об этом, — тихо пояснил комбриг. — Это я про себя. Трое нас братьев было. Теперь я остался один. Александр последний. Понимаешь?

Водитель промолчал, не найдя, что сказать.

— А нас, — через минуту заговорил он, — пятеро на фронте. И пока все целы.

— Вам, выходит, можно еще повоевать, — сказал комбриг. — А мне надо поторапливаться, чтобы успеть дойти до Берлина. Да и за братьев с врагами рассчитаться. Так что ты все же поднажми на газ. Впереди наши танкисты с боями пробиваются к Днепру. Мотострелки должны быть вместе.

Въехали в населенный пункт. Отступая, гитлеровцы полностью разрушили и сожгли его. Лишь кое-где виднелись остовы кирпичных домов да тянулись вверх, как укор врагу, печные трубы.

Головачев велел остановиться. Приподнявшись на подножке, осмотрел колонну. Грозную тридцатьчетверку облепили бойцы. Поддерживая друг друга, жались к броне. У пушки сидел, обняв ее за ствол, лейтенант Иван Журба.

— Ну как, орлы?! — крикнул Головачев. — Не растрясло?

— Порядок! — ответил с танка Журба.

Убедившись, что колонна идет кучно, комбриг легко опустился на сиденье и весело сказал водителю:

— Поехали! Наши орлы не подведут. К вечеру и мы будем на Днепре.

«Виллис» рванул с места, обгоняя танк. Бойцы, сидевшие на его броне, заметили комбрига, замахали руками, закричали:

— Даешь Днепр! Даешь Киев!

Головачев откинулся на спинку сиденья, улыбнулся:

— Хорошо, дружно идут! Первыми выйдем