Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

К вечеру бой утих. Потеряв несколько танков и до роты пехоты, гитлеровцы отошли. Санитары нашли Надю, когда уже стемнело. В медсанвзвод ее доставили без сознания. Но вскоре она пришла в себя. Лежала, ожидая эвакуации, и думала: «Вот и все. Теперь уже все». Ей не хотелось расставаться с бригадой. Вспомнила, как рвалась сюда, как просилась. Была счастлива, когда Рыбалко разрешил Головачеву взять их троих — Митю Лиманова, Аню и ее — Надю. Она жалела, что редко виделась с Головачевым. Не удалось им даже поговорить толком. Ей захотелось увидеться с комбригом, проститься с ним, может быть, навсегда. Силы оставляли ее, и она опять впала в забытье. Но когда ее понесли к машине, она открыла глаза и даже приподнялась на носилках.

— Нет, нет, — сказала она слабым голосом. — Погодите. Позовите сперва комбрига. Мне нужно сказать ему...

— Какие могут быть разговоры! Вы ранены и подлежите эвакуации. А комбриг в штабе. К тому же он занят.

— Тогда оставьте меня здесь. Я хочу умереть в родной бригаде.

Командир медсанвзвода впервые встречался с такой просьбой. Некоторое время он стоял в нерешительности. Скорее всего, он настоял бы на своем. Но пока он раздумывал, подошедший врач доложил, что в медсанвзвод прибыл Головачев.

Комбриг ехал из штаба бригады на свой НП и решил заехать по пути в медсанвзвод — попрощаться с ранеными командирами и бойцами, пожелать им скорейшего выздоровления и возвращения в родную бригаду. Командира медсанвзвода он встретил вопросом:

— Как идут дела? Достаточно ли транспорта?

— Пока обходимся, — ответил командир. — Но вот раненая...

— Что такое?

— Выражает желание поговорить с вами.

Головачев склонился над носилками.

— Надя! Землячка! — Теплое чувство жалости прихлынуло к сердцу. — Что с тобой? — спросил он.

— Сядь поближе, — прошептала Надя спекшимися губами.

Он присел рядом с носилками.

— Вот и конец, — сказала Надя, глядя ему прямо в глаза. — Я умираю. Ранена тяжело. Я много видела ран и знаю: не выживу. Я бы никогда не посмела тебе сказать, но сейчас уже все равно... Я люблю тебя. Еще с первой встречи... Ты тогда и не глядел на меня, сопливую девчонку... А я все надеялась и ждала. А теперь уже поздно... Ты женат. У тебя семья. Я все понимаю. Прости...

Он сидел, оцепенев от этого неожиданного в столь необычной обстановке признания. И совсем иные картины, пришедшие из, казалось, позабытой юности, проносились перед его глазами.

Тонкая, остроглазая девчонка с торчащими косичками — на высоком берегу Болвы, на Кручке. Здесь купались только мальчишки, и он сказал ей об этом. Она ответила вызывающе дерзко. Он не остался в долгу. А она вдруг, поднявшись, рывком шагнула к обрыву и бросилась вниз, в реку. Ему казалось, что он спас ее тогда, что, не прыгни он следом, она утонула бы. Но теперь он припомнил, как оттолкнула она его руки и, глотая воду, сердито выдохнула:

— Пусти, я сама.

Потом они сидели на берегу и разговаривали уже как знакомые. Но когда он хотел проводить ее до дому, дерзкие искорки снова вспыхнули в ее глазах, и она резко сказала:

— Не заблужусь. Сама дорогу знаю.

Потом были еще встречи. И когда учился в Бежице, и когда работал на заводе. Но только первая так ярко сохранилась в памяти...

Головачев сидел молча, не отрывая глаз от носилок. Сколько же минут прошло? Одна или две. А ему показалось — вечность. Он все еще думал о том, почему разошлись их пути. Наверное, так бывает в юности: легкая грусть, родившаяся на берегу реки, для него еще не была любовью. Со временем растаяла она, исчезла, как нежное степное облачко.

Но оказывается, не так просто и легко приходят и уходят чувства на земле. То, что он забыл, Надя помнит, хранит в себе. Как поздно он узнал об этом! Ведь теперь уже ничем нельзя помочь...

— Поздно, — словно угадывая его мысли, прошептала Надя.

Комбриг склонился над ней.

— Что ты, Надя! — хотел он успокоить ее. — Поправишься, вернешься в бригаду, еще поговорим.

— Нет, нет, — тихо, едва слышно сказала она. — Это все...

Она прикрыла глаза и замолкла, а он сидел и не мог сдвинуться с места, не мог вымолвить ни слова.

— Саша! — позвала она.

Он встрепенулся.

— Дай мне руку на прощание. Так не хочется умирать. Ведь еще совсем мало прожито.

Он нагнулся и пожал ее горячую руку. Понял: у раненой жар.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Теперь все. Можно увозить.

Санитары подняли ее и понесли. А комбриг с грустью смотрел вслед уходившей машине. Вместе с начальником медсанслужбы бригады майором Никишиным он обошел все санитарные палатки, попрощался с ранеными, пожелал им скорейшего выздоровления и возвращения в бригаду.

Вернувшись от командира корпуса, Головачев дал начальнику штаба бригады распоряжение об укреплении оборонительных рубежей.

— За плацдарм будем держаться зубами, — сказал он. — Составьте схему опорных пунктов. К утру доложите.

Потом обратился к адъютанту:

— Возьмите автоматы. Надо побывать в батальонах. Поговорю там с командирами. Помогу организовать систему огня. Заодно познакомлюсь с пополнением.

27

Вспоминает топограф бригады гвардии старшина В. Колесниченко:

Добрый день, дорогие Мария Алексеевна и Варвара Алексеевна!

Любите вы своего брата, а моего комбрига, очень любите, искренней любовью. Этой любовью дышит все ваше письмо ко мне. Сроду в жизни не получал я таких писем. Спасибо вам за него и низкий поклон.

Снова перед моими глазами встает комбриг Головачев и моя фронтовая жизнь. Как давно это было и, кажется, недавно!

Когда я смотрю на нахмуренное лицо комбрига (большая фотография в пилотке), мне вспоминается день, когда бригадам корпуса вручали гвардейские знамена. Вы знаете, отчего он сердит? Комбриг никогда не был щеголем. Но перед вручением знамен, очевидно, по приказу Рыбалко в бригады было послано по три комплекта обмундирования для высшего офицерского состава. Так вот, комбригу достался комплект обмундирования очень большой по размеру. И стали его ушивать: адъютант, дядя Ваня (повар) и женщина из медсанвзвода. Он надел, разозлился, бросил все и вернул старое — синие бриджи (в них