Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

он на фотографии), красные сапоги (их сшили из кожи дивана трофейного автобуса; видите, на них кольцеобразные строчки?). А гимнастерку надел новую, но с подшитым низом. Видите, как она свободна на нем? И надел он краснофлотский ремень. Смотрите, звезда с якорем.

Я был в курсе этих дел и наблюдал с интересом, как отнесется Рыбалко к такой форме. Ибо это был почти вызов, так как остальные комбриги прибыли в отглаженном и новеньком обмундировании.

Когда Рыбалко принял рапорт Головачева, он вполголоса спросил: «Почему не по форме одеты?» На что Головачев доложил, что прислали обмундирование на Илью Муромца, а он-де пока еще не дорос до него. Рыбалко глянул свирепым глазом на армейского интенданта и что-то рассерженно ему бросил.

Следует сказать, что Рыбалко любил Головачева. Мы это чувствовали и знали. Все же комбриг действовал очень смело, что другому, конечно, не сошло бы без последствий.

Помню, случай был на букринском плацдарме. Одно из подразделений, занимавшее оборону по опушке леса перед самым Букрином, окопы вырыть поленилось. Легли уже в готовую канаву. Противник подверг его массированному артобстрелу и удару пикировщиков. Подразделение было разгромлено.

Кинувшиеся в атаку эсэсовцы, преследуя остатки разбитого подразделения, ворвались в наши боевые порядки и даже закидали гранатами расположенный в овраге первый эшелон штаба нашей бригады. Но Головачеву удалось предотвратить панику, задержать противника и вывести батальоны из-под удара. Он оставался в овраге до последнего и дождался, когда ему навстречу со стороны противника вышел командир разгромленного подразделения. Головачев был так рассержен из-за вынужденного отхода своей бригады по вине этого офицера, что, подойдя к нему, сорвал погоны, гвардейский знак и приказал его арестовать.

Бригада отошла и заняла оборону по Казацкому валу. Это полуобвалившаяся канава, идущая от села Трактомиров до другого конца излучины Днепра. Нам говорили, что этот вал копали еще казаки Богдана Хмельницкого.

На другой день приехали представители из штаба армии и стали выяснять, почему бригада оставила прежние позиции. Начальник штаба нашей бригады был человеком новым. Потребовались схемы расположения бригады перед отходом и после отхода. Комбриг вызвал меня, показал на карте, как на самом деле располагалась бригада, и приказал сделать схемы. Но начштаба не стал подписывать их и велел сделать по-другому. Я снова сделал, понес комбригу. Он очень рассердился, разорвал вторые схемы и послал первый вариант только за одной своей подписью.

Все в штабе говорили (шепотком, конечно), что комбрига будут судить и ему несдобровать. Но все обошлось, так как комбриг собрал остатки мехбригады и других подразделений и отражал ожесточенные атаки противника по пять-шесть раз в день. Говорят, Рыбалко сказал тогда, что если бы не эти самоотверженные действия нашего комбрига Головачева, то вся армия купалась бы в Днепре...

Другой случай произошел недалеко от города Черный Остров. Мы занимали оборону по реке, которая делала дугообразный изгиб. Вдруг получили приказ двигаться на Винницу, перешли реку, и ночь застала нас километрах в пяти за рекой, в селе. Вдоль реки проходила шоссейная дорога. Еще вечером наша разведка доложила, что слева скопилась группа немецких танков с намерением на рассвете ударить вдоль шоссе, отрезать бригаду от корпуса и уничтожить. Артиллерии у нас не было. Пушки артдивизион потерял в боях. Комбриг по радио запросил штаб корпуса. Последовал приказ: «Двигаться вперед. Сведения вашей разведки ошибочны».

Но танки противника пошли к селу, занятому нами, и начали интенсивный обстрел. На моих глазах часовому штаба бригады болванкой срезало голову, как ножом. Головачев принял рискованное решение: в три часа ночи отойти на ранее занимаемые рубежи. Ночью без единого выстрела бригада отошла и заняла прежнюю оборону. С восходом солнца танки противника («тигры» впереди) ринулись в атаку вдоль шоссе. Но ударили они... по пустому мосту. Мы сидели в окопах за рекой. Следовавшие за ними автоматчики ворвались в село. Головачев и заместитель начальника штаба бригады старший лейтенант Саша Пучков, лично возглавив атаку роты разведки и роты автоматчиков, выбили немцев из села. Пучков был тяжело ранен в живот очередью из автомата (двенадцать пуль) и увезен в тыл. Выздоровел (чудом, конечно) и потом писал комбригу и благодарил его за то, что он быстро отправил его в госпиталь и не дал умереть.

За игнорирование своего приказа командир корпуса распорядился отдать Головачева под суд. Такой, по крайней мере, был среди нас разговор. Но суда не было. Вмешался Рыбалко, и комбриг, как я думаю, за инициативу и срыв атаки танков противника (они были разбиты артиллерией армии) был награжден орденом...

Наблюдая за решениями и действиями комбрига, я часто убеждался, что он был рожден для боя. Он предчувствовал действия противника, как опытный шахматист будущие ходы своего партнера, и всегда с честью и минимальными потерями выходил из, казалось бы, безвыходных положений. При этом всегда проявлял поразительное хладнокровие и смелость. Многие из нас завидовали ему и учились у него.

Был такой случай. Недалеко от местечка Ярмолницы мы оказались отрезанными в селе танками противника. К ночи танки окружили село и ждали рассвета. С оперативной группой штаба были три роты — автоматчиков, разведки и противотанковых ружей. Двенадцать ружей, которые имелись у бронебойщиков, не могли, конечно, задержать немецкие танки.

В хате, где находился Головачев, как-то оказались еще три танковых командира, фамилии которых я не помню. Мы сидели как обреченные. Связи с батальоном не было. Около штаба стояли две наши тридцатьчетверки — у одной заклинило башню, у другой отказал мотор. Мы отрыли щели и поделили между собой гранаты. Сидели и ждали атаки противника. Разведчики накануне добыли где-то консервы. Головачев на правах хозяина вскрывал их немецким штыком и подавал каждому сидевшему в хате.

— Скажи, Александр, — спросил один из танковых командиров, — правду говорят, что ты не боишься смерти?

На что после минуты раздумья Головачев ответил:

— Все боятся. Но долг выше страха.

В два часа ночи прилетел связной «кукурузник» и сбросил вымпел. Рыбалко писал в записке, что выручит. С рассветом две бригады 6‑го танкового корпуса атаковали немцев и сожгли почти все немецкие танки. Среди солдат была твердая уверенность: если комбриг с нами, то ничего плохого не может случиться.

28

Бои на букринском плацдарме шли тяжелые. Только на четвертый день сержант Дмитрий Лиманов нашел время прикорнуть в окопе. Ни взрывы снарядов, ни трескотня автоматов — ничто не могло его разбудить.

Хотя Лиманов сам в бригаде только с Курской битвы,