Судный день - Александр Николаевич Можаев

чтоб, когда возвернутся после отступа, перенести на родные могилки, положить рядом с матерью и дедами. Да не возвернулись. А те, кто и пришёл через годы, уже не могли в точности указать упокоившее его место.

Когда-то я привозил сюда деда Орла, которому довелось хоронить Тихона. Долго бродил тот в задумчивости меж молодой порослью шиповника и маслины, но так и не отыскал могилку.

– Где-то тут… – обведя широким жестом долину, произнёс он. – Под горой…

– Что ж, никаких примет нет? – спросил я.

– Примета… Приметил, конечно… Камушек ему в головах положил…

Смотрю округ, куда ни глянь – камушки.

– Легко помер, – успокаивает Орёл и в подтверждение своих слов добавляет: – Как его пулечка щелканула, вытянулся и не взбрыкнул даже…

Лёгкий ветерок курчавит волну на Донце, ровным негромким шелестом перешёптываются листья на тополях, быстрая скользит по горе тень тучи. Крещусь тяжёлой непослушной рукой, шепчу чуть слышно:

– Упокой Господи раба Твоего…

Подойдя и склонившись надо мной, Жека заслоняет собой далёкую гору.

– Ты чего?.. – спрашивает обеспокоенно.

– Прадед мой где-то под теми буграми зарыт, – киваю в сторону Новокиевки.

– Ах, вон чего… А я думал…

Жека не договорил, и о чём он думал, я так и не узнал.

– Мои тоже невесть где лежат… – поразмыслив, произнёс он. – Бывало, пойдём с мамкой убирать могилки, а там в основном лишь бабки-прабабки… Казаков по всей земле разбросало… Может и меня завтра жахнет, а до Нижнего уже не добраться…

– Ладно… – как бы подытоживая свои раздумья, произнёс он. – Ты тут пока пращура отпевал, я свои карманы перетряхнул – интересный пакетик нашёл – ампулку со шприцом…

Зажав в своих неуклюжих корявых пальцах маленькую ампулку, Жека неумело наполнил шприц.

– Бэтмен на случай ранения выдавал, – пояснил он. – У тебя как раз этот случай…

– Что это?

– Цианистый калий… Чтоб не мучился… – кривится в улыбке.

– А-а, ну тогда давай…

– Повернись…

– Я сам…

– Ну, давай сам…

Усевшись на сырой песок, не раздумывая, одним махом через штанину вонзаю иглу в бедро повыше колена.

– Да ты прямь доктор! – восхищённо говорит Жека. – Я бы так не сумел…

– Припечёт – сумеешь…

Жека спустил бревно в воду, на высоко торчащий из воды сук, сделав на ремне по кнутовому петли, закрепил автомат.

– Ну?.. – оглянувшись, спросил он. – Уже подскочил?..

– Занемела… Стою, как на протезе, но почти не болит…

– Вот! – радостно орёт Жека. – Я ж говорил!.. Сейчас, как сайгак, поскачешь, хрен тебя и танком догонишь… Ну, до связи… – оттолкнув бревно и вместе с ним удаляясь от берега, прокричал он. – Вперёд за «люлями» от Бэтмена…

Я наблюдал, как быстрое течение уносит его дальше и дальше. Держась одной рукой за бревно и загребая другой, он преодолел стремнину реки. Уже на середине Донца оглянулся и прокричал:

– Саня, ты тут долго не околачивайся… Иди… Укол три часа действует… У тебя три часа…

«Три часа… Куда я дойду за три часа?.. Если перейти Деркул и идти строго на север, то километров через двадцать будет мой дом… Нет, даже с этим уколом за три часа я не одолею такой путь…» – опираясь на Жекину палку и хромая по крайней к Деркулу просеке, которая ведёт к железнодорожному мосту, думаю я, и умозрительно выстраиваю свой маршрут. Где-то на половине пути будет Святая Криница – родники, бьющие из-под древнего дуба. Об этой Кринице с давних времён ходит в народе красивая легенда, в которой повествуется о том, как пять сотен лет назад казаки, знавшие за собой большие грехи, с тем, чтоб их замолить, ходили в Святую землю. Дошли они до Мамврийского дуба – места, где когда-то Аврааму являлся Господь, чтоб наставлять его на праведный путь. Приобщаясь к Богу, долго молились они у этого дуба, просили прощения за свои злодеяния. А в память о своём паломничестве взяли казаки из-под Священного дуба жёлудь и, вернувшись в родные края, посадили его. И как только пошёл в рост сын Мамврийского дуба, – забил из-под него источник, вода которого исцеляла как от телесных, так и от душевых хворей. Здесь редко бывает пусто, кто-то с хутора да приедет. «С ними и доберусь…» – утешал я себя надеждой.

Вот он и мост. Его давно никто не охраняет. Небольшая будка-караулка, где когда-то ютились сторожа, разобрана до основания. Ступаю на старый помост, – гулко разносятся округ мои одинокие шаги. Далеко, вглубь России, уходят ржавые рельсы. Когда-то по ним один за другим с Миллерово на Луганск и обратно шли поезда, до Ольховой ходила местная «Муха»… Сейчас все станции и казармы разъездов на всём протяжении пути разобраны, меж шпал тянется в рост молодой лес. С моста я смотрю вниз, на золотистую гладь воды, отражающей нависший над нею лес; тяжёлые облака упрямо плывут против течения. В чистой, просматривающейся до дна воде видны косяки рыб. Мелкая труха с помоста падает в воду и к ней, ожидая добычу, метнулась стая небольших голавлей. Поняв обман, неспешно отходят в сторону. Остановившись и перегнувшись через перила, некоторое время наблюдаю за ними. Вдруг граната выскальзывает из моего кармана. Я пытаюсь её поймать, но успеваю лишь коснуться кончиками пальцев. Глухо булькнув, она, распугав рыбьи косяки, уходит под воду. Когда расплылись круги, я некоторое время вижу её, лежащую на дне, но скоро её заносит плывущим песком.

– Как пришла, так и ушла… – Жекиными словами говорю я и перестаю жалеть о потере.

Тихо, только ветер подвывает в железных проёмах, да где-то далеко, у станции Ольховой, гудят чужие танки.

У Криницы, чуть выше дуба, застряла в сыпучих песках «копейка». Несколько подвыпивших мужиков, браня друг друга последними словами, пытались вытолкать её на дорогу.

– Ну и какая… сюда заехала?..

– Ты ж… сам сюда направлял!..

– За рулём должен был сидеть я…

«Это не наши – митякинцы…» – догадываюсь я и, склонившись к роднику, долго пью холодную, настоенную на дубовых корнях, воду.

– Мужик, помоги толкнуть… – окликают меня.

У меня нет сил даже поднять к ним голову.

– Не цепляйся к нему. Видишь – контуженный… Сами выпхаем…

С рёвом машина выкарабкалась из песков на прочную дорогу, проурчала за соснами, и скоро стало необычайно тихо. Обессиленный, прислоняюсь к комлю дуба, закрываю глаза. Сон уже смаривает меня, и я ясно вижу операционную, Людку, стоящую у окна, хирурга Максимыча, склонившегося у рукомойника, и Кудина с его мёртвым восковым лицом. Вздрагиваю всем телом, морщусь от возвращающейся боли в колене и долго не могу сообразить, кто я и зачем здесь. Посторонние голоса возвращают меня в сознание. Я вижу, как по лесной тропинке от хутора Маноцкого идут