Судный день - Александр Николаевич Можаев

со своими бидончиками высокий худощавый старик и маленькая полная старушонка. Прежде чем склониться к роднику, старуха поклонилась иконе Параскевы Пятницы, пропела:

– Великомученица Параскева, моли Бога о нас.

Затем несколько раз спешно перекрестилась и поклонилась стоящему у дуба кресту, мотнув головой, туже завязала косынку, чтоб та не спадала ей на глаза. Её старик, подойдя ко мне и склоняя на бок голову, некоторое время с любопытством рассматривал меня.

– Откуда? – по-хозяйски, строго спросил он.

– Оттуда… – улыбнувшись, киваю в сторону Украины.

– А документ какой есть?

– А ты, дед, начальник таможни?

– Начальников без меня хватает… – смутившись, произнёс он. – Время, видишь, какое…

– Нет, дед, документа, – спалил ты меня…

– Плохо… – вздохнул старик, и было непонятно – плохо, что нет документа, или то, что я «спалился» на этом.

– Отчего ж плохо?

– «Без бумажки ты какашка, лишь с бумажкой – человек», – продекламировал он старую истину. – Беженец?

– Беженец, – не стал отрицать я.

– Наши вчерась тоже прибегли. Дочка с зятем… – делится старик своими бедами. – Детей похватали и в чём были – сюда… Бросили в Станице и дом, и всё нажитое… Всё прахом пойдёт… Мосты через Деркул блоками завалили, – машину на той стороне бросили… Как думаешь, заберут машину?..

Я не ответил.

– Заберут… – махнул рукою старик. – Наживали-наживали и всё прахом…

– Ехали б на Луганск, – туда ближе… – говорю я. – Вчера проезд был свободен.

– Ближчее, чтоб дальшим не стало… – с назиданием произносит старик. – Кто знает, какая там власть сёдни в Луганске том… Призовут на войну зятя, а там и убить могут…

– Могут… – соглашаюсь я. – На то и война…

– Как думаешь, не удержут Луганск? – спросил старик, и, не дожидаясь моих слов, сам ответил на свой вопрос. – Не удержут. Кому там держать…

Тут же, уже осуждая невесть кого, добавил:

– Драпают, кто куда…

Я промолчал.

– Хватит языком лязгать!.. – набрав воду, строго сказала старуха. – Пошли! – приказала она.

Не прощаясь, старик послушно засеменил к ней.

– Ты что ему докладаешь?..

– Да я разе чего сказал?.. – оправдывается старик.

– Лязгаешь языком… Ты знаешь его?.. Можа он… – слышу отдаляющийся голос старухи и уже не могу разобрать слов старика.

День катился к закату. За высокими деревьями Маноцкой левады уже не видать предвечернего солнца. Какой-то безумный сон всё больше овладевал моими мыслями, моим ослабевшим сознанием. Бескровное прозрачно-восковое лицо Кудина неотступно смотрит на меня его слепыми глазами, и мне некуда укрыться от этого мёртвого взгляда. На какой-то миг я вижу себя с поднебесной высоты, жалкого, беспомощного, одинокого и совершенно потерянного в этом бескрайнем пространстве. Очнулся от возвратившейся боли в ноге.

«Наверное, три часа уж прошло…» – Я открываю глаза и вижу позолоченные последними лучами заходящего солнца облака, и под этими облаками, как и прежде, кружит и кружит надо мной коршун.

«Это моя душа смотрит с высот Царствия Небесного на Кудина, на меня, на этот лес и на эти пески…» – неожиданно догадался я, и вновь на время забылся.

Всеми своими силами я прогоняю этот навязчивый кошмарный сон. Вслушиваюсь в окружающий меня мир, в его удивительные, словно доселе не слышанные мной звуки. Чуть слышно перешёптываются, побулькивают святые источники, – справа Параскевы Пятницы и слева Иоанна Предтечи. На песчаных буграх тихо шумит темнеющий сосновый бор. В низине густой зеленью угрюмо чернеет ольховая роща. В кроне дуба робко пискнула вечерняя птица. Потом осмелела и уже уверенно и неспешно выдала с хрипотцой: «Чер-чир, чер-чир…»

«Горихвостка», – угадал я.

«Дюти-фри, дюти-фри…» – в мрачнеющей роще прокричал дрозд. «Чай-пить, чай-пить…» – отозвался ему другой. На далёких озёрах жалобно, словно прощаясь, прокричал в вечереющем небе чибис.

Всё как всегда, как в обыденной жизни, и только вдали, где-то под Станицей Луганской, как торжество человеческой немощи, не уставая, били и били орудия.

Лёха Гроза

– Лёха, – представился он, заходя ко мне в дом.

Не Лёша, не Алексей, а именно Лёха. Лёха приехал из Барнаула. Трое суток в пути… Не успел скинуть рюкзак, уже спрашивает:

– Когда переход?

– Когда на той стороне добро дадут. Умывайся, садись за стол.

– А «на той стороне» могут добро не дать?

Лёха по-детски нетерпелив и наивен.

– Дадут… – улыбаюсь я.

Лёха высок ростом, худощав, немного сутуловат, но это его не портит. Ходит вразвалочку, вроде бы не спеша, но движения выверены и скоры. Губы его постоянно кривятся, так что сразу и не понять: это улыбка или гримаса недовольства, шутит ли он, или серьёзен. Но стоит присмотреться к нему, заметить, как в его серых быстрых глазах играет неуёмный задор, и уже неважно – шутит ли он, или говорит серьёзные вещи, хочется улыбаться в ответ.

Мы напряжённо ждём звонка с «той стороны», бродим по двору, определяя время, поглядываем на солнце.

– Дядь Сань, хочешь, научу тебя метать ножи? – неожиданно предлагает Лёха.

– А топоры? – усмехаюсь я.

– Ух! Надо попробовать! – восхищённо восклицает он, и, достав из колоды топор, начинает сосредоточенно раскручивать его в руке.

– Обожди, Лёха, я отойду подальше, а то не с кем будет тебе идти.

Топор летит в ствол сухого караича и, звякнув, отлетает в сторону.

– Ах! Не встрял… – досадует Лёха, и тут же себя успокаивает. – Но всё равно, если так влупить, можно и обухом пришибить! Верно?!

– Наверняка! – улыбаюсь я.

– Лёха, а семья у тебя есть? – спрашиваю я.

– Мамка…

– Знает куда подался?

– Да ты чо!.. Сказал, что поехал на заработки…

– Приедешь без денег, что скажешь?..

– А-а… впервой, что ли, без денег возвращаться… – кривятся в усмешке Лёхины губы.

«Добро» дали далеко за полдень. Больше всего не люблю это время, – продвигаясь вперёд, смотришь на солнце, щуришь глаза и не всегда замечаешь опасность. Нас же в это время легче всего рассмотреть с вытянувшейся вдоль реки горы. Когда мы вышли из леса и переходили небольшую поляну, с холма нас заметил снайпер и стал стрелять. Расстояние до нас было большое, шли мы быстро, поэтому попасть по нам было нелегко. Но когда в нескольких метрах от нас щёлкнула пуля, Лёха искренне удивился.

– Это по нас, что ли?! – воскликнул он.

– Может быть, и Понас, а может, и Тарас, кто его знает… – отшучиваюсь я и, переходя на бег, увожу Лёху в рощу, где нас уже не заметить.

На опушке леса из высокого раскидистого куста пижмы, мелькнув своим рябым оперением, выскочила фазанка, словно приглашая посостязаться с ней, неспешно побежала в сторону. Путаясь в траве, Лёха бросился догонять её. Фазанка ловко увернулась и снова свернула с пути.

– Лёша, не гонись, – смеюсь я. – Она тебя от гнезда уводит.

Осторожно, словно боясь ещё кого-то спугнуть, Лёха крадётся к кусту пижмы,