Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой

не ровная щетка, оставшаяся после серпа или косы, а рваная, больная стерня военного времени, мертвое, уже погнившее полотно несжатой нивы. За спиной, верстах в двух, остался Ипатьевский монастырь. Пара смельчаков-ополченцев взорвали под могучими стенами бочонок пороха, и засевшие в обители ляхи поняли, что русское ополчение совсем рядом, и стены захваченной обители вот-вот станут мышеловкой. Зашевелились, знать, не недоумки какие…

Да еще вот чтоб не ушли они, ляхи-то проклятые…

– Да туда ли ты нас ведешь, брат Липат? – под сермяжным будником на верзиле Пахоме была лишь серая исподница да холодные штаны, от прикрывавшей голову потрепанной суконной скуфейки тоже тепла было немного. За поясом – топор с щербленым лезвием, кабы не ручница на плече да перевязь с лядункой – вроде как мужик за дровами отправился. Впрочем, в маленьком отряде так был снаряжен, почитай, каждый. Разве что Яков-старший вместо сермяги носил польский терлик с красным кушаком, за которые заткнул польскую же саблю и пару разномастных пистолей. У Федула-молчуна тоже лежала на плече ручница, Липату и Феде достались бердыши и короткие самопалы, похожие на корявые пистоли-переростки. Ненадежное оружие, не в пример ручнице… из которой тоже еще поди попади. Но самопал-то вовсе годится лишь припугнуть, особливо если ткнуть в брюхо.

– Топаем, топаем, а куда? – продолжал бурчать Пахом.

– Обижаешь, друже, – отмахнулся Липат. – Я ж в Святозерке родился, еще голоштанным тут каждую тропу избегал, истоптал, хоть глаза завяжи, не собьюсь.

– Ну гляди! – фыркнул Пахом. – Сусанин вона ляхов в болото завел, а мы-то вроде не они…

– Типун тебе на твой длинный язык, – осадил его Яков. – Мелешь невесть что, прости, Господи… – и, вздохнув, добавил: – Тропы тропами, да нам бы не токмо тайно, нам бы до рассвета успеть! Ляхи-то всполошились, как завидняет, они из обители сбегут, только мы их и видели! А нам их упускать никак не можно, сами знаете.

– Да не опоздаем, – обнадежил Липат. – Тут троп хоть и много, да дорога-то, почитай, одна. Вон за тем перелеском часовенка виднеется, возле нее и обождем. Ляхам-то путь один, меж Святым и Костромой они не пойдут, как пить дать, сюда двинут…

– Эх, кабы людей у нашего воеводы поболе осталось, а то ведь кот наплакал, – покачав головой, Пахом окинул взглядом маленький отряд. – Что мы тут впятером с самопалами да ручницами? Сомнут нас ляхи.

– Не в том дело наше, – урезонил его Яков. – Нам их конных в замешательство привести надо, сумятица чтоб случилась, далеко они по перелескам-то ускачут? Воевода-то не дурнее тебя.

– Чует мое сердце, сгинем тут, как Костя с Колькой.

– Окстись! Сгинем – это если без толку. А они дело сделали, пролом в стене наметили, а не сгинули. И нам свое сделать надо. А если и поляжем – ну так смертушка, она и под камушком найдет, а другой-то всяко не будет. На тебя прямо дивлюсь: вроде сам вызвался, а бурчишь и бурчишь, как баба.

– Я тебе покажу бабу! – вскинулся Пахом, но тут же осекся. – Нешто о себе пекусь? Я-то свое пожил, можно и… туда… – он махнул к небу здоровенной ручищей, перебросил ручницу с плеча на плечо. – Потому и вызвался. А Федюшка наш совсем еще малец, куды ему под копыта ляхов-то? Видали, какую церкву он давеча намалевал? Как живая! И как будто маковка золотится! Как такое может быть, он же простым угольком малевал! Не зря его князь привечает. И ему – под копыта?

– Какой я тебе малец? – обиделся Федька. – Мне в то лето тринадцать будет, баушка баяла, невесту присматривают… И с ручницей я не хуже тебя управляюсь, и даже бердышем. Да только ты меня допрежь времени не хорони, я еще не помер. Сказано в Библии: «Коня приготовляют на день битвы, но победа – от Господа». И еще скажу… коли попустит мне Господь уцелеть…

– Не зарекайся, – цыкнул Липат. – Успеешь. Пришли.

Часовенка смотрелась старой, может, и заброшенной. Покосилась, того гляди повалится.

– Образ здесь, говорят, был чудотворный, – Липат перекрестился. – Да где ему уцелеть после ляхов. Их от наших образов, как бесов, корежит. Ну да остались, поди, еще богомазы в нашей земле, а есть люди – и образа будут… Яков, государь мой, тут дровница да сруб колодезный. И за тем, и за иным укрыться можно. Мыслю, верно нам будет надвое разделиться: кто за дровницей, кто у колодца. С двоих по ним и вдарим, тут просека, и там, и там что на ладошке.

– Тихо всем, – скомандовал Яков и прислушался. – Не дождались они рассвета, раньше двинулись. Слыхать, но далеко еще. Зайдем в часовенку, поклонимся, потом, как Липат помыслил, делимся: Федул с Федькой за дровницу, Липат да Пахом – к колодезю. А я отсюда вот подмогну, где пистолями, а где и сабелькой… Жив Господь, дал время и Ему поклониться, и по месту убраться, и зелье подготовить…

Едва шагнув в часовню, все застыли – с противоположной стены на них строго и печально глядел Спас.

– Ишь, не покрали ляхи образ-то, – обрадовался Липат.

– Может, думали, брошенная она, сама вскорости рухнет.

– Не должно храму Божьему в таком запустении стоять, – промолвил Федул. – Не должно. Неправильно сие.

– Ежели Господь сподобит, – Федька заговорил быстро, боясь, что Липат снова скажет «не зарекайся». А он хотел именно зарок дать, чуял, что это будет… правильно, – все сделаю. Чтоб вместо руины здесь каменный храм справили. Ходить буду за князем, за полу дергать, рисунок ему нарисую такой, чтоб увидел – и сам уже успокоиться не мог. И я не успокоюсь, покуда не увижу здесь каменную храмину заместо деревянной…

– Все-то ты каменьями грезишь, – усмехнулся Пахом. – Стояла Русь столетиями деревянной, даст Господь, еще постоит.

Хотел Федька ему напомнить про каменные храмины оставшегося за спиной Ипатьевского монастыря, про московские – и не успел.

– Ляхи близко, – предупредил Яков. – По местам, братие. Пора.

* * *

– Пора!

– Что? – больше всего Федор удивился, что Яков вдруг заговорил женским голосом.

– Пора, говорю, просыпайтесь, – повторила проводница. – Подъезжаем.

На часах еще и шести не было. Выходит, проспал он часа два, немногим больше; однако выспался на удивление.

Костромской вокзал, несмотря на раннее утро, пустым не выглядел: не московская толпа, но и не сказать чтоб безлюдье. Непримечательный мужчина лет сорока показал, откуда идет маршрутка до Некрасовки, и вдобавок оказался попутчиком.

– Из командировки возвращаюсь, – дружелюбно сообщил он. – Ну, если так ее можно назвать… Из Питера. Там поисковикам надо было помочь на захоронении. Так-то я врач, но и в антропологии тоже понимаю, в костях то есть. Ох, вы смотрите, чтоб я вас не заговорил! Я ведь, как увлекусь, удержу не знаю.

– Наоборот, очень интересно. И часто у вас такие командировки?

– По-всякому, – попутчик пожал плечами. – Из медицины меня пока никто не отпустил, поэтому