Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой

– Хрен им, а не граждане, – замечает Байбак. – Российские паспорта выдают. И не только в Донецке. Я вот на днях получил.

– Я тоже… – тихо добавляет Некст. – А если сразу много таких будет, ведь получится, что на Донбассе российские граждане живут, и много их… нас то есть… это же основание, чтоб вмешаться? Для защиты своих граждан…

– Опять двадцать пять за рыбу деньги… – устало машет на него командир. – Когда вмешаются, тогда вмешаются.

– Может, бандеры как раз и провоцируют? – Шурик щурится, словно пытаясь что-то разглядеть. – Ну типа чтоб Россия вписалась?

– С одной стороны, палят вовсю по мирняку, по больницам да по школам – вполне тянет на провокацию, – задумчиво говорит Борода. – С другой… И танки подвезли, и три бригады возле Золотого не на отдых встали… Говорю же, сердцем чую, что-то они готовят.

– И ударят там, где тише всего. То есть здесь, – сухо, словно сообщая сводку погоды, подытоживает Сильвер.

– Почему? – растерянно спрашивает Неккст.

– Потому что кончается на «у», – усмехается командир. – Основные наши силы прикрывают Донецкую агломерацию, там людей больше всего.

– У меня мама в Донецке, – тихо, словно самому себе, бормочет Некст. – И Аня моя там, в госпитале.

– А у меня в Донецке дочь и внучка, – добавляет Борода. – А зять в Пятнашке. У него и позывной Зять. Вроде пока держатся…

– В общем, Донецк с примыкающими требует максимального прикрытия, – продолжает Сильвер, тоже словно не для Некста, а себе самому объясняет. – Вторая наша группировка между Луганском и границей. Они там уже пытались прорываться…

– Так огребли же! – почти радостно вспоминает Некст. – Саур-могилу все помнят…

– Мы – да, а они необучаемые. Место там такое… заманчивое. Отсечь нас от российской границы – это вкусно. Так что и там без серьезных сил не обойтись. Ну и остаемся мы… тут. Думаю, тут укроп и навалится.

– Похоже на то, – кивает Борода.

Командир морщится – нечаянно задел перевязанную руку. Повреждение пустячное, даже раной не назовешь – накануне опять дошло до рукопашной, вот и разбил кулак в кровь о челюсть какого-то вуйки. Зато тот дышать перестал, а то изрыгал такую смесь чеснока и перегара, что не хуже химического оружия…

– В общем, мало нас, – все так же сухо говорит он. – Наш батальон – один на несколько километров, а у них только в Золотом три бригады, не считая прочих. Да еще танки и, подозреваю, не только. Так что, когда они начнут, нам точно хана.

– Да и пофиг, – зло бросает Байбак. – Сколько сможем, задержим. А там…

– Что – там? – Сильвер смотрит на бойца строго.

Тот пожимает плечами:

– Знаешь, командир, я все понимаю: и про географию, и про помогать – не значит делать за тебя. И стоять я буду, сколько надо. Подыхать стану – зубами напоследок в ближайшее горло вцеплюсь. Но чтоб не просто так. И не верю я, что Россия бросит нас умирать – просто так. Прав Некст, республики же позавчера не с бухты-барахты признали. Восемь лет помогали… ну… как бы неведомо кому. И я, дурак старый, как и молодой дурак Некст, тоже ждал подарка на двадцать третье февраля. Не от этих тварей – а от своих.

– Что ж, – печально улыбается Сильвер. – Как говорилось в сказке о Мальчише-Кибальчише, нам бы только день простоять да ночь продержаться. День сегодняшний простояли. Теперь до утра продержаться, а там… там видно будет, как Бог рассудит…

…Рассвет занимается долго, тягуче, нехотя. А вот солнце выскакивает из-за горизонта как-то сразу, словно с разбега. И небо вдруг становится очень высоким, не по-зимнему ярким. И там…

– Ну вы даете, ребята! – Сильвер, закинув голову, глядит в вышину, где пара новеньких Су-27 в непривычном камуфляже жмут укроповских кузенов-грачей, и тем уже явно недолго осталось…

– А чего мы-то? – смущенно отзывается Байбак. – Просто высказали то, что у каждого в голове было.

– А я говорил, что официальное признание республик – не просто так! – Некст ухмыляется во все тридцать два зуба, и шевелюра его, обычно лишь слегка рыжеватая, сейчас, в утреннем свете, почти пылает – весело, радостно, как летний костер. – Восемь лет не признавали, не признавали, помогали, конечно, может, мы без той помощи давно уже все полегли бы… Ай, ладно. Но вся эта помощь была как бы… Ну вроде как не государство Россия всякое… подбрасывало, а отдельные неравнодушные граждане. А тут вдруг – бемц, государство Россия официально признает республики Донбасса как суверенные государства…

– Да леший с ней, с суверенностью. Вот бы нас в состав России взяли… – мечтательно тянет Байбак. – Это я так, на немножко представил… у меня сейчас в голове шумит, как будто стакан опрокинул. Только лучше, потому что без всякого стакана. И… короче, чтоб не просто нам тут российские паспорта давали, а чтоб все по-настоящему… Короче, вы поняли… Историческая нынче ночь…

В ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое февраля две тысячи двадцать второго года, когда боевики ВСУ и нацбатов уже прогревали моторы своих танков и бронемашин, когда готовились к решающему вылету боевые самолеты – российская армия, согласно только что заключенным с молодыми республиками договорам о поддержке и взаимопомощи, нанесла киевскому режиму превентивный удар – и шла теперь вперед, сметая ошарашенных бандеровцев…

И мечта Байбака – чтобы республики Донбасса вошли в состав России – исполнится. Не завтра, даже не послезавтра, больше, чем через полгода, но – исполнится. И даже с «походом»…

– Историческая ночка… – вздыхает Силь-вер. – Укроп ща опомнится и озвереет. Так что не расслабляемся.

– А чего расслабляться-то? – Шурик улыбается так, как давно уже не улыбался. – Ясно, что повоевать еще придется, ох как придется. Но готовились-то подороже жизнь продать да время выиграть, гадали, доживем ли до утра. А сейчас-то совсем другой коленкор, а? Мы все живы и вполне боеспособны. Лично я планирую дойти до Победы. Неважно, где она будет – в Киеве, в Берлине или в Нью-Йорке. Теперь это и от меня зависит…

– И от меня зависит…

– И от меня зависит…

– И от меня…

– И от меня…

Четыре голоса, тихо, но твердо повторяющие последнюю фразу Шурика, сливаются в один.

Лишь горожанин может думать, что лес называют глухим, потому что там не слыхать ни звука. Хоть в самые дальние дебри заберись – нет там никакой тишины. Даже зимой, в самые лютые морозы, когда кажется, что все живое не то что заснуло – умерло, даже тогда то снег скрипит, то скрученная стужей ветка потрескивает, то мягко шлепается накопившийся на еловых лапах сугроб. Да и ветер в высоких кронах шумит. В другие времена года и подавно звуков в лесу – слушать не переслушать. Осенью – шелест опавшей листвы и убаюкивающий перестук дождя,