Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой

Лес глядит почти равнодушно. Не замолкает, затаиваясь. Просто глядит: пусть этот тоже воняет железом и кровью, но он – свой. Не навредит.

– Одного не понимаю, – пленный вдруг начинает говорить. По-русски, не суржиком корявым. – Мы же наблюдали за этим лесом, беспилотник пускали. Откуда ж вы взялись?

– Мы здесь всегда были, – ухмыляется Некст. – Мы же лешие, слыхал про таких?

– Насмехаешься?

– Да нет, не особенно. Лес ведь знает, кто свои, кто чужие. Своим помогает: и накормит, и спрячет. Мы – свои. А вы – чужие. И не потому, что ваша группа не здешняя. На проводнике жилетка гуцульская, да и вообще… видно, кто и откуда. Кто из Харькова, а кто, вроде вас, чуть не с польской границы. Но бывает, кто-то вообще с другой стороны земного шарика, а – свой. А вы и для своих Карпат чужие. На спутниковых снимках видать, во что вы их превратили. Облысели Карпатские горы. Вот как так можно-то? Где та смерека возле хаты? Небось, в польском доме в виде ДСП?

Пленный угрюмо молчит.

– Да ладно, – Некст вдруг улыбается. – Не куксись. Дойдем и до Карпат. Выметем всю заразу бандеровскую, и лет через полста снова встанут смереки над Черемошем и Збручем. Сам ты, может, и не увидишь, а дети твои – увидят. И сами будут те леса заново сажать. Чтоб не нацистская дрянь в головах шевелилась, а всякое хорошее… В общем, недолго Карпатам лысыми стоять….

– Почему? – пленный даже останавливается, развернувшись.

Некст было напрягается, но в глазах белобрысого нет угрозы, лишь тот же вопрос – почему?

– Потому что это – наша земля. Русская. И нечего всякой мрази на ней гадить.

– Дяденьки! – девчонка выскочила чуть не под колеса БМП. Невеличка, лет десяти, а то и меньше, в замызганной и, кажется, кое-где подранной куртенке, из-под которой торчал подол когда-то голубого платьишка. Короткого, не достающего до худых, мосластых голых коленок. Русые волосы, однако, были заплетены в две аккуратные косички, завершавшиеся мастерски завязанными бантиками.

– Чтоб тебя! – мехвод с мелодичным позывным Рафаэль едва успел затормозить. – Жить надоело?

– Та ни! – девчонка запрыгала, замотала головой, так что обе косички запрыгали тоже. Вместе с бантиками из узеньких красных ленточек.

– Гляди, – командир экипажа Неделя кивнул на стену дома с крупной неровной надписью «В подвале люди». – Тормозим. Тут помощь нужна.

– Та ни! – девчонка запрыгала еще сильнее, даже руками замахала. – Неможно туда! Мы все в подвале – и мама, и тетя Галя, и баушка, и… все! Только неможно туда! Эти, когда уходили, все заминировали. Если кто в подвал сунется, весь дом взлетит. Еще и смеялись: вместе со спасителями, говорили, сдохнете.

– А ты-то как выскочила?

– Та я в окошко! Но оно узенькое, я и то чуть не застряла, два раза зацепилась, а тетя Галя даже голову не просунет. А баушка вообще не встает.

– Вот каждый раз эти твари… – Неделя, выпрыгнув из машины, сплюнул под ноги. – Детские игрушки минируют, с-с-с… – взглянув на девочку, он осекся: нехорошо при ребенке давать волю языку, даже если бешенство через край перехлестывает.

– Я и выскочила чтоб сказать… Тетя Галя мне ленточки подарила, она их с подарков снимала и берегла, а сейчас подарила! Чтоб видно было! Видите, красненькие! Красиво?

– Красиво, – согласился командир. – Байбак, свяжись с саперами, пусть подгребают. Вы тут еще немного продержитесь? Ну… до вечера, наверное.

– Да мы и до завтра можем! – щербатая улыбка на бледном личике казалась шире этого личика. И глаза сияли, словно в каждом из них поселился солнечный зайчик.

Голос у девчонки был звонкий, но как будто слегка надломленный. Простыла?

– Вода, еда, лекарства – что-то срочное нужно? Чтоб в окошко можно было передать? – деловито уточнил Байбак, чувствуя, как предательски щиплет глаза. Ничего, он справится. Не первый это на его пути населенный пункт. И не первые люди, выживавшие – и выжившие! – в голоде, холоде, темноте… И оставшиеся людьми. Эти красные бантики ему теперь долго сниться будут.

– Та ни! – бантики заметались из стороны в сторону. – То есть нужно, но не срочно. Только скажите всем, чтобы с ходу не лезли, не то подзорвутся, и мы тоже…

– Скажем, – кивнул Неделя, и девчонка, улыбаясь все так же лучезарно, ускакала куда-то вбок – должно быть, к тому самому окошку, через которое вылезала наружу.

Под черной надписью «В подвале люди» он крупно вывел толстым красным маркером: «ЗАМИНИРОВАНО». Увидят.

От большинства корпусов Донсоды остались лишь руины: разбитые непрерывными обстрелами стены торчали к небу, как кривые челюсти с остатками гнилых зубов. Где-то возились саперные команды, где-то торчали предупредительные таблички – много «подарочков» оставили нацики.

Уцелел лишь главный корпус – самый старый. На ведущей к нему аллее табличек не было. Видимо, тут все уже проверили. Деревья, когда-то окаймлявшие аллею, лежали спутанными грудами искореженных, точно изжеванных стволов и перемолотых в щепу ветвей…

Но монумент – уцелел…

– А меня здесь в пионеры принимали… – экипировка на Байбаке сидела ничуть не лучше когдатошней гражданской курточки, делая его похожим на подрабатывающего охранником пенсионера. Или скорее слесаря: и руки, и цепкий взгляд явственно сообщали: этот человек знает, что делает. И «бэха» их бегала не хуже новенькой – в основном именно его стараниями. А что на бравого воина не похож, так не внешностью человек воюет. Впрочем, представить его пионером – худым, улыбчивым голенастым мальчишкой – было все равно невозможно.

– А я тут бригадиром работал, – в очередной раз сообщил Неделя. – От цеха моего один щебень остался. Гляжу вот на монумент – и не понимаю. Как будто сплю. Как он мог уцелеть? Мы же ни одного целого памятника до сих пор не видели, бандеры их без всяких обстрелов сносят. Даже Пушкина! Он-то им чем не угодил?

– Так русский же, хоть и эфиоп, – Рафаэль уже вытащил из подсумка потертый этюдник и огрызком карандаша стремительно набрасывал контуры монумента и заводского корпуса позади. – Зря, что ли, в сказках всякую нечисть от русского духа корежит?

– Тогда объясни мне, о мудрейший Рафаэль, – ухмыльнулся Неделя. – Почему этот памятник не снесли?

– Без понятия, – Рафаэль, не отрываясь от рисунка, пожал плечами и шевельнул левой бровью, поперек которой ярко белел кривой шрам. – Я ж тут впервые, я вообще не в курсе, что за памятник. Погуглить, ясен пень, не могу, телефона нет, а никто меня просветить не удосужился.

На лице Недели читалось не то что изумление – неверие: как кто-то может не знать про их памятник?!

– Это памятник героям гражданской войны, – сообщил Байбак, выкладывая на посеченный осколками пьедестал растрепанный букет. Которого секунду назад вообще не было!

– Ни фига себе! – ахнул Рафаэль. – Откуда дровишки?

– Там, у базы нашел немножко, – Байбак