Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой

летом – тоже шум листвы, но совсем другой – звонче, живее, богаче, переплетенный с птичьими голосами, стрекотаньем кузнечиков, гуденьем шмелей и тонким звоном мошки, куда ж без нее. А уж по весне-то! Там и сям звенят ручейки – бывшие сугробы, птичий гомон почти оглушает, да и почки лопаются вовсе не беззвучно.

Но чу! В привычный оркестр диссонансом вплетаются шаги. Тяжелые, равнодушные – те, кто в лесу свой, так не ходят. И железное «бряк-звень» на каждом шаге – совсем не то, что сопровождает охотников или лесника. И говор какой-то чужой…

– Та москали думали, шо мы в лес не полезем. Ни укрепа, ни кордона завалящего. Даже мин пожалели… А мы – вот они. Думали, мы побоимся. Ха! У нас на Карпатах тоже леса есть. Поляки за лес хорошо платят… Кто-то кажет, что неможно лес вырубать, тю! Тут вот тоже… ничего… – разглагольствующий похлопывает по стволу ближайшую березу. – Правда, чего тут леса-то? Так, лесополоса. Но тоже копеечка… будет. И идти сподручно. От глупые москали, ничего не соображают… – размашисто шагающий «вуйко» в распашной, когда-то вышитой, а теперь изрядно засаленной жилетке поверх камуфляжа обильно уснащает свой монолог бранью. Не потому, что зол, а потому, что иначе разговаривать вроде как и не умеет. Те, кто шагает следом, в бесконечный монолог не вслушиваются – привыкли, надоел даже.

Узкая проплешина – не полянка, скорее след от заросшего оврага – раздвигает сумрачные ели, корявые рябины, березы с корой не белой, а словно пеплом присыпанной, неистребимую осиновую поросль…

– Як по шоссе дойдем… – мужик в жилетке даже не думает оглянуться.

И зря.

Сперва на землю тихо валятся двое замыкающих. Следом, почти синхронно, еще трое…

– Та стой, бисов сын! – почти кричит красномордый бугай, чей камуфляж, тоже изрядно засаленный, испещрен множеством нашивок: сдвоенные молнии, оскаленные черепа и прочие вольфсангели.

«Оратор» останавливается, оглядывается. Четверо уцелевших прибиваются к нему, кучка ощетинивается во все стороны стволами и начинает палить по кустам, деревьям, сумрачным теням, которых так много в предвечернем лесу…

Беспорядочные выстрелы сопровождается обильным «мать-перемать».

– Уймитесь уже! – одергивает командир. Не тот оратор в жилетке, что шел первым, а другой, худой, как щепка (или, скорее, как сыромятный ремень) темнолицый мужик с ручным пулеметом. – Палите, как будто у каждого в кармане патронный завод.

– Ты ж говорил, в лесу москалей немаэ? – недовольно огрызается красномордый, продолжая обводить стволом подступивший к ним лес.

Лес молчит. Даже птицы примолкли. Даже ветер, гудевший в вышине, в кронах, затих.

– Та нету их тут! – в командирском голосе отчетливо слышится растерянность. И, пожалуй, даже страх. – Мы ж дрона запускали. С тепловизором! Никого! Ну то есть, может, волки-зайцы какие, но людей точно нету!

– И мин не было… – негромко произносит невысокий белобрысый парень.

– Ну так и хорошо же! – удивляется заросший по самые глаза «оратор».

– Угу, – хмыкает белобрысый, нехорошо щурясь. – Как будто приглашали…

– Ты чего несешь-то? – обрывает его «ремень». – Куда приглашали, если тут нет никого? Дрон же…

– А Павлуху и Серко с Митяем кто положил? Леший? – в голосе белобрысого насмешка звучит так явственно, что страха почти не слышно.

– Какой, к бису, леший?! Ты мужик или сосунок, который байки деда Панаса слушает? – «ремень» замахивается на белобрысого, тот привычно отшатывается, пытаясь увернуться от тяжелой руки «атамана», и столь же привычно съеживается, ожидая, что кулак все же достанет, даже зажмуривается…

Но вместо кулака его сбивает с ног что-то гораздо более массивное.

Открыв глаза парень вдруг думает – и сам понимает, что глупо, но мысль выскакивает сама: надо же, такой вроде худой, и такой тяжелый.

Хотя узнать командира сейчас трудновато: на месте левого глаза зияет черно-красная воронка. Прямо как грим на Хэллоуин, вылезает еще одна мысль, еще более неуместная, чем первая. Это шок, думает он, у меня просто шок. На щеку капает что-то теплое, липкое… Кровь из развороченной глазницы… Меня сейчас тоже убьют, понимает белобрысый – и эта мысль уже не кажется неуместной…

Кое-как выбравшись из-под трупа, перевернувшись лицом вниз, он чуть приподнимается, демонстративно не вставая с колен и задирая вверх руки:

– Я сдаюсь! Сдаюсь! Не стреляйте…

С ветки ближайшей березы доносится сперва робкий, но все более уверенный синичий посвист. Ему отвечают другие – все больше, все громче – птичий парламент горячо обсуждает событие…

Белобрысого быстро освобождают от оружия – и от всего, что может оказаться таковым – вяжут руки – сзади, надежно.

– Вот тут пока посиди, – мужик с резким, точно из камня вырубленным лицом усаживает пленного в центре прогалины. Бежать тот вроде не собирается, и сдался сам, но мало ли…

По периметру рассредоточились еще несколько человек – не понять, сколько: до такой степени их камуфляж сливается с коричнево-зеленой пестротой леса. Один делает несколько шагов и оказывается совсем рядом.

– А скажи: «Зеля капут!» – вблизи ясно, что он совсем молодой, ровесник белобрысого, а может, и младше.

– Некст, отставить! – одергивает его тот, вырубленный из камня. – Нечего над пленным издеваться.

– Да я не издеваюсь, – немного смущенно отзывается молодой. – Мне просто… попробовать… ну… для исторической аналогии. У меня дед в Полесье партизанил, с Ковпаком прошел от Путивля до Волыни. Он тридцатого года, в сорок четвертом ему четырнадцать исполнилось. Мальчишка был, а немцев в грош не ставил. Говорил – направишь на него трехлинейку, так он сразу лапки вверх и лопочет «нихт шассен». Ну скажи, командир, похоже ведь?

– Так то ж в сорок четвертом, – возражает тот. – Мы их до этого уже сколько на фарш покрошили? Они ведь думали – за пару недель себе это их лебенсраум завоюют, жизненное пространство, – он сплевывает под ноги. – Европка-то сразу легла… а мы уперлись: от Бреста до Москвы, от Ленинграда до Севастополя. Они не понимали, как это. А когда не понимаешь – это страшно, очень страшно. Мой дед под Сталинградом пальцы отморозил, все до единого отнять пришлось. Мороз тогда был, да что нам мороз, когда дело надо делать? Он трое суток с «максимом» в обнимку сдерживал пехоту, что за танками перла, пулемет перегревался, он в кожух снег кидал, вот и поморозился.

– Это в честь него ты Беспалый? – оживляется Некст. – У тебя-то все вроде на месте.

Беспалый кивает:

– Это, сам понимаешь, обязывает. А если аналогий хочешь, вот, гляди, – он показывает на пулемет, что тащил командир уничтоженной ДРГ. – Немецкий, MG-3. Таким же фашисты в ту войну действовали. Звался он, правда, тогда, MG-43. Да смысл-то тот же. Короче, чтоб никаких больше «попробовать»! Берешь пленного и конвоируешь до штаба. И чтоб без «исторических аналогий» по дороге, понял? Мы же – не они, у нас все по-человечески…

Поначалу идут молча. Пленный, несмотря на связанные за спиной руки, шагает довольно резво, спотыкается изредка, но как-то изворачивается, не падает. Некст