Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой

я первый бы колени до кости стер. А на деле – откуда? Это только всякие гнилые СМИ пишут, что у церкви денег куры не клюют. Меж тем храмы живут, в основном, тем, что прихожане в кружку положат. С этого и за свет заплати – не божественный, обычный, электрический, – и за воду, и за землю, и за огнетушители, иначе первый же пожарный инспектор… э-эх! Ремонт – это уже по остаточному принципу, с потолка не капает – и спасибо, Господи.

– Простите, отче, – Яков Матвеевич почему-то улыбался. – Дозвольте договорить?

– Грешен я, – кивнул тот. – Какой же я пастырь, коли сам в уныние впадаю? Да наболело…

– Оно понятно, – кивнул Езерский. – Но смотрите, какую компанию Господь собрал. Вам видно, где и что необходимо. Федя – архитектор, не случайно же ему снилось, как он будущий храм рисовал? У меня фирма строительная, и неплохая. Ипатий здесь каждый кустик знает, оно тоже на пользу.

– А я? – спросил вдруг Федул.

– А у тебя микроавтобус, тоже лишним не будет. А главное – сердце у тебя неравнодушное. Да у каждого здесь! Так что погодите унывать, отче. Для начала определим, что с коммуникациями: может, линию тянуть придется, может, генератор надо купить, может, насос водяной, ну и котел отопительный, это уж само собой. Вы вот говорите, храмы живут тем, что прихожане в кружку накидают. Да если я у себя в приемной такую поставлю, кружки маловато будет, бочка понадобится, каждый захочет помочь, не глядя, крещеный или не очень. Кто деньгами, кто стройматериалами, кто чем. Да и меня ни генератор, ни насос не разорят. Федя тем временем проектом займется, потом зарегистрируем, как положено, и будем работать.

– Почему? – растерянно спросил отец Пахомий. – Нет-нет, для себя-то я понимаю, но… вот у юноши, наверное, своя жизнь и свои планы… и он их бросит?

У Федора на миг екнуло сердце: если через неделю он узнает, что именно его проект вокзала признан лучшим – значит… И ничего это не значит, мысленно одернул он сам себя. Архитектор – не прораб и не каменщик, от зари до зари на объекте не торчит. Так что вполне можно все совмещать. Поднапрячься придется, ну так он молодой, сил хватит.

– Зачем бросать? – он пожал плечами. – Раз я приехал, значит, зачем-то это было нужно. Яков Матвеевич верно говорит.

– Не знаю, как там было заведено в вашем прежнем приходе, но здесь… – медленно, словно подбирая слова, произнес Ипатий. – Здесь наша земля. И сны Господь не просто так посылает. И предки наши веками эту землю обихаживали. И потом поливали. И кровью. И против монголо-татар, и против поляков, и в Великую Отечественную… Как мой дед или Федора прадед…

– И мои деды здесь воевали, – кивнул Езерский.

– А у меня прадед на Нарвском плацдарме погиб, – сообщил Федул. – А дедов отец всю войну на «Катюше» прошел…

– А я что, рыжий? – воспрял отец Пахомий, и все заулыбались, глядя на его бороду – не то чтобы огненную, но уж точно не каштановую. – Отец подводник, дед на К-21 служил, дядья тоже в Северном флоте…

– «Нет в России семьи такой, где б не памятен был свой герой», – процитировал Ипатий. – Мы помним. Плохо, что других забываем. Кто в Первую мировую полег, кто Порт-Артур и Севастополь защищал, кто Крым и Балканы освобождал. Кто польских панов прогнал. Кто монгольское иго поломал и сбросил…

– Чего это прямо забываем? – возмутился Яков Матвеевич. – Вот сейчас каждый своими делами займется, а вечерком давайте у часовни и соберемся. И дом Фединого деда там рядышком. И решим, что и как, чтоб память не только в головах, но и в делах была.

– И церковь всех поминать станет, – поддержал отец Пахомий. – Спасибо вам, братие. Не дали в грех уныния впасть. И пастырю не стыдно у своих чад поучиться. Спаси вас Бог!

* * *

Дедов дом показался непривычно маленьким. Но не заброшенным – кто-то из двоюродных и троюродных братьев, видать, присматривал. Наезжал, оставляя ключ у соседки.

Кровать приняла его в свои объятья нежно, как самый дорогой гидроматрас. За окошком низко висел восходящий месяц, издали донеслось уханье филина – гулкое, как бас отца Пахомия.

Скрипнула дверь, за ней – половица, другая, табурет в изножье кровати…

– Ну, здравствуй, внучок, – голос деда, хотя и звучал тихо, совсем не изменился. – Рад, что явился наконец. Вдвойне рад, что за правильное дело взялся.

– Прости, дедушка…

– Нет за тобой вины, – в голосе послышалась улыбка.

– Спорил с тобой, как дурак. На похоронах не был.

– Спорил – потому что рос, дело обыкновенное. А похороны… да и Бог с ними. Главное – когда время пришло, ты здесь. Идем.

Федор понимал, что это сон, но все было таким… настоящим. И когда они встали на крылечке, он правым локтем чувствовал локоть деда.

В окошке часовни перемигивались лампадки – не одна, точно. На берегах Святого озера – ни следа мусора, вода, даже в темноте заметно, чистая, как в роднике. И на другом берегу, как отражение, стояла… еще одна часовня!

Он почувствовал, как на его плечо легла дедова ладонь.

– Смотри и запоминай. Две их было, часовни-то. Найдете с Ипатием, там в подполе великое сокровище сокрыто. Спас – тот самый, что меня всю войну хранил. И список с иконы Пречистой. Спас для этой часовни, Богородица – для второй.

…по высокой звездной темноте протянулись прозрачно-светлые облачные полосы – точно крылья обнимали лежащую внизу землю. Само небо хранило ее. Оно глядело, как сжимает копье отрок Феодор, прикрывая переправу от татарской конницы, как заряжает он ручницу Федула перед атакой поляков. Глядело, как стоял под Сталинградом и на Курской дуге прадед Сергей…

…который сказал, что внук взялся за правильное дело.

Отыскать утерянное, возродить утраченное, вернуть память предков. Не подвига или славы ради, а потому, что иначе – нельзя.

– Верно мыслишь, – совсем тихо сказал рядом дед. – Дуб только тогда вознесет крону свою к самому небу, когда корни его крепки и сильны. Наши корни – это память наша, традиции, святыни. Это те, кто был до нас, кто сберег и передал нам эту землю. Когда-то и мы станем корнями для тех, кто придет следом. Вижу, тебе будет что им передать.

Мы – Россия

Мы с Донбасса

– Ну что, Борода, чего там видать? Шевелится укроп?

Окопная щель, отрытая наскоро, но умело – выучились за восемь-то лет – сверху прикрыта брезентом, только перископ выглядывает. Чем, если подумать, окоп отличается от подводной лодки? То есть если смотреть с точки зрения скрытности: чтоб выглянуть, а вражины тебя не засекли. Подлодка-то еще сманеврировать может или вовсе на глубину уйти, а в окопе ты к месту привязан. Только высунься над бруствером – тут