Тайная сила разведки Германии - Евгений Михайлович Гришин

— Изложенное в книге в отношении России не соответствует действительности, — невозмутимо отвечает Николаи. — Еще раз заявляю, в России ценных связей или ценной агентуры германская разведка не имела.

После допроса он просит дать ему перо и бумагу, чтобы собственноручно закрепить сделанные заявления и развеять сомнения о его показаниях. В тот же день Николаи передает дознавателям письмо: «Лишь сегодня я узнал, что моя книга “Тайные силы” переведена на русский язык. Приведенное мне заявление, что германская разведывательная служба обрела в России ценные связи, противоречит моему заявлению, которое я сейчас делаю. Когда я писал книгу, у меня был другой масштаб важности данных связей, чем сегодня. Я не отрицаю и теперь само собой понятные старания германской разведки получить в России надежные связи. Меня информировали в общем о каких-то успехах. Но эти успехи происходили не от связей, ради которых мне стоило бы самому вмешиваться или значение которых было бы так велико, что мне бы сообщили какие-либо подробности об этих связях, о чем бы я помнил и сегодня. Основное значение ныне имеет “масштаб”. Поэтому повторяю, что никаких подобных связей не было, почему я не в состоянии давать какие-либо сведения об этом». Слова «никаких подобных связей» подчеркнуты.

В октябре к допросу Николаи приступил дотошный следователь майор Афанасьев. Его нажим на подследственного был настолько велик, что бывший начальник немецкой разведки хотел покончить с собой, о чем упоминает в рукописи. Следователь настойчиво пытался выведать имена германских агентов в России, Николаи стоял на своем, односложно отвечая на этот вопрос в духе предыдущих допросов. Эта игра на нервах продолжалась несколько недель. Наконец измученный Николаи 27 октября 1945 г. делает такое заявление: «Я понимаю, что есть основания мне не верить. Действительно, до настоящего времени мои показания носили общий, неконкретный характер. Сейчас я обещаю, что буду давать развернутые и правдивые показания о всей работе германской разведки, однако для того чтобы это выполнить, прошу предоставить мне возможность быть дома в Нордхаузене.

Я готов изложить все известные мне факты работы разведки против России перед началом и во время Первой мировой войны; рассказать, каким путем и какие были добыты агентурные сведения о России, о структуре германских разведорганов, указать каналы заброски агентуры. Далее в своих показаниях я намерен осветить вопрос использования для получения сведений о России агентуры, находившейся в других странах, рассказать о методах агентурной работы. Наряду с этим я правдиво и полно изложу, что мне было известно о деятельности германской разведки после Первой мировой войны».

Майор Афанасьев с облегчением хватается за это неожиданное признание и просит вкратце рассказать об этом сейчас, а затем предоставить возможность дать развернутые показания. Николаи устало объясняет: «Прошу понять, что мне нужно время для того, чтобы воспроизвести в своей памяти все то, что я делал как начальник разведывательной службы, а также подчиненный мне аппарат. Сейчас я не в состоянии дать развернутые показания в последовательной форме, ибо устал и физически чувствую себя очень плохо. Поэтому еще раз прошу дать мне возможность отдохнуть, собраться с мыслями, улучшить условия, а именно разрешить проживать в Нордхаузене. При этих условиях я буду работать продуктивно и по возможности в сжатые сроки дам полные показания».

Следователи видели, что здоровье Николаи действительно ухудшилось, продолжать допрос в таком состояни и было бессмысленно. Но пока решался вопрос о доставке его домой в Нордхау-зен для отдыха и работы над обещанными показаниями, в Берлин поступает команда доставить Николаи в Москву. В архивном деле имеется документ, подписанный генерал-полковником Серовым: «Согласно указанию народного комиссара внутренних дел Союза ССР товарища Берия Л.П. направляю самолетом в Москву арестованного бывшего начальника разведслужбы Генерального штаба германской армии полковника Николаи В.Г. Одновременно высылаю следственные материалы и материалы, изъятые при обыске на квартире Николаи в городе Нордхаузене».

Отправка в Москву

В Берлине стояла поздняя осень. Сквозь окно автомашины, мчавшейся на аэродром, Николаи провожал взглядом знакомые здания столицы, пожелтевшую листву деревьев, прохожих. Когда самолет набрал высоту и взял курс на восток, создатель немецкой разведки, прижавшись лицом к иллюминатору, с грустью смотрел на лежащий внизу Берлин. Впервые он видел столицу с такой высоты. Впервые и в последний раз. В багажном отсеке находился его чемодан, в котором, согласно «Описи № 350», составленной 31 октября 1945 г., аккуратно лежали собранные им вещи: запасной пиджак, кожаные туфли, шапка на вате, воротнички к сорочке, опасная бритва с белой ручкой в футляре, одежная щетка, металлическая столовая ложка, помазок для бритья, свечка, рашпилек для ногтей, авторучка, портфель с зонтом.

Ко времени прибытия Николаи в Москву из архивов Лубянки было извлечено досье «Оберет», заведено оперативное дело № 21152, озаглавленное «Материалы по делу Николаи Вальтера Германовича, бывшего начальника разведки германского Генштаба». Допрашивать его готовились генерал-лейтенант Влодзимирский, полковник Шварцман, подполковник Болховитин, помощник — переводчица госбезопасности Суходолец. Они больше месяца изучали многочисленные материалы архива бывшего главы немецкой разведки. Все это время измученный допросами, перелетом Николаи осваивался на новом месте во внутренней тюрьме на Лубянке, «собирался с мыслями».

Первый допрос в Москве 29 декабря 1945 г. Шварцман начал с каверзного вопроса: «Следствию известно, что ваша деятельность в институте истории новой Германии была лишь официальным прикрытием вашей нелегальной разведывательной деятельности в сотрудничестве с гитлеровцами и в Париж, как и в Голландию и Данию, вы выезжали со специальными целями. Предлагаю показывать только правду!»

Николаи спокойно, уверенно отвечает: «Прошу мне верить, что в институте я работал только из тех соображений, чтобы не оставаться не у дел вовсе. Работа в институте не была для меня прикрытием».

У следователя нет убедительных фактов, чтобы уличить его в неискренности, но он продолжает нажим:

— Следствие располагает данными о том, что после ухода в 1918 г. в отставку, не состоя официально в разведывательной службе, вы тем не менее продолжали действовать в качестве одного из руководителей германской военной разведки. Не пора ли вам прекратить запирательство и показать всю правду?

— Как и на предыдущих допросах, я смело утверждаю, что после ухода в 1918 г. в отставку никакого участия в германской разведывательной службе я не принимал, ни к одному из руководителей германской разведки не обращался с предложением своих услуг и, в свою очередь, никто из них не проявлял заинтересованности в моем сотрудничестве в разведывательной работе. Я просил бы ввиду этого предъявить конкретные факты, по которым мне предстоит дать свое объяснение, — с достоинством опровергает Николаи данные