Приятного аппетита - Владимир Ефимович Комов

— Так вот, вышеназванная Жиронкина каждый день — до обеда и после — посещает нас и непременно каждый раз делает устные и письменные замечания… «Нарежьте колбасы… Не годится — тоньше. Возьмите другой кусок — толще». «Замените сардельки — не той конфигурации…» «Эта головка сыра меня не устраивает — несимпатичная…» «Возмутительно — халат у вас небрежно отглажен!..» …«Маникюр немодный и прическа прошлогоднего сезона…» «Почему вы так кисло улыбаетесь? Вы для нас или мы для вас? Наверное, когда смотрите кинокомедию, смеетесь во весь рот!..» «Почему молчите — пренебрегаете, демонстрируете неуважение!..» «Не апеллируйте к очереди — все равно докажу, что вы нарушили!..» — зам вытер пот со лба, веко еще судорожнее задергалось. — А кто нас за это время только не проверял? Из госторгинспекции и управления торговли, санитарные врачи и народные контролеры, из телевидения и женсовета, из народной дружины и милиции…

— А жалобы откуда? Кто и в какую книгу их записывал? — устало спросил директор.

— Проявили инициативу, — с опаской ответил травмированный в производственных условиях зам. — Завели свою книгу и каждый вечер записываем «впечатления»… Пользы, конечно, никакой — так, чтобы разрядиться и душу отвести.

В это время резко открылась дверь и вошла статная блондинка в брючном костюме и темных очках…

— Она, — чуть слышно произнес зам.

Директор втянул голову в шею и оптимально вжался в кресло.

Уважили

Вечером Николай Егорович пригласил к себе доярку Марию Петровну — женщину неразговорчивую, сдержанную, но на язык острую. Не зря односельчане говорили: «Петровна высказывается скупо, но всегда в «десятку» попадает…»

В кабинете председателя правления, как обычно, было чисто, уютно. В уголке, около телевизора, сидел заместитель и поглаживал реденькие усы.

— Садись, Марья Петровна, — пригласил Николай Егорович. — Как здоровье?

— Не жалуюсь. Правда, весной гриппом болела. На ногах перенесла.

— Вот-вот. Потому и интересуемся, нет ли каких осложнений и, так сказать, дополнительных хворей. На ферме забот тебе хватает. Ордена-то не зря дают. А тут еще грипп… Короче, не разгрузить ли тебя от общественных дел?

— Скоро отчетно-выборное, — вставил зам.

— Верно, — продолжил Николай Егорович. — Может, тебе отказаться от председательства в ревизионной комиссии? Самоотвод культурно дашь — люди уважат.

— Да я пока вроде управляюсь. Собрание решит — того гляди, и самоотвод не понадобится… А за чуткость спасибо.

Через день председатель и его заместитель снова пригласили доярку. Опять поинтересовались самочувствием, а потом предложили:

— Опыт у тебя, Петровна, солидный — пять лет в ревкомиссии командуешь. Пусть другие теперь поучатся…

— А тебя в председатели женсовета рекомендуем, — раздумчиво дополнил зам, пощипывая усы.

— А надо ли? В совете и так боевая командирша! Все наши выпивохи и дебоширы Клавдии как огня боятся. С месяц назад Семеныч часа три уговаривал не вызывать в совет (как заглянет в бутылку — на жену кулаки поднимает), а передать дело, на худой конец, в товарищеский суд… Не умолил — вызвали. Третью неделю — как стеклышко. Клашку увидит — рысцой обходит…

— Ладно, ладно, — сказал председатель. — Будь здорова!

Но перед самым собранием Николай Егорович опять спросил на ходу:

— Не поехать ли тебе, Петровна, на курсы завфермами? Месяца три поучишься — выдвинем, в номенклатуру возьмем.

— А я и так в отстающих не числюсь — стало быть, в номенклатуре состою. Но поехать можно — поучиться никогда не вредно.

— Вот и хорошо! — обрадовался председатель. — Сегодня на собрании заявление сделай, что в связи с отъездом на учебу просишь не выбирать в ревкомиссию. Народ все понимает — уважит.

Марья Петровна подумала малость и затем сказала:

— Хорошо.

…Доклад председателя ревкомиссии, как всегда, слушали внимательно. Даже говорливая телятница Ефросинья Ивановна умолкла.

Марья Петровна резала напрямик:

— Председатель правления у нас человек работящий, знающий, а вот Устав колхоза и финансовую дисциплину нет-нет да и нарушит. К примеру, прибавил зарплату личному шоферу. Законно? Нет, незаконно. Купил для кабинета телевизор. Дело, может, и нужное, да без разрешения правления, без совета. А почему ты, Николай Егорович, списал тридцать центнеров загубленных семян гороха? Их же Митрич, кладовщик, сгноил. Опять незаконно. А с чего закатил банкет артистам филармонии? От доброты душевной? Покормить людей надо, это верно. Но зачем же гульбище устраивать?

— Точно, — поддержало собрание.

— А деньги немалые списали «на прочие расходы». И еще ревкомиссии не растолковали, по какому такому праву наш зам в отпуск махнул на колхозном «газике» за пятьсот километров? Ревкомиссия предлагает, — заключила, не переводя дыхания, доярка, — обязать председателя внести в кассу незаконно выплаченные шоферу деньги. Цветной телевизор передать в клуб. С кладовщика взыскать стоимость испорченных семян, а с зама — за горючее и амортизацию колхозной автомашины.

— А с банкетом как? — раздались голоса.

— На этот раз ревизионная комиссия предлагает не начислять на Николая Егоровича: сказал, что все уяснил.

— И еще, — предложила Марья Петровна, — общественность тут уговаривала меня, — кивнула в сторону президиуму — отдохнуть по состоянию здоровья. Отказалась: живу пока без бюллетеней. Предложили на курсы завфермами поехать, но — с отрывом от ревкомиссии. На курсы согласна, а если доверите, ревизорскую службу не оставлю…

— Уважить! — послышалось со всех концов зала. — Председателем ревкомиссии Петровну до пенсии! Голосуй, председатель! Такого помощника тебе поискать!..

Вот уж уважили, так уважили!

Профилактическая жалоба

— Что вы принесли? — растерянно спросил редактор.

— Рукопись, — ответил автор.

— Ясно. Но о чем она?

— А разве вы не ознакомились?

— Читал.

— Ну и как?

— Не уловил смысла, содержания…

— Почему?

— Да потому, что это классическая крупнопанельная жалоба на рецензентов, консультантов, редакторов, бухгалтеров и корректоров.

— Вот видите — сами говорите: классическая. Да и разве запрещено их критиковать?

— Конечно, нет. Кстати, вы с ними уже сталкивались?

— Только собираюсь.

— Что же вы авансом обличаете?

— Предвидеть и предупреждать надо.

— Что?

— Предвидеть препоны на моем творческом пути, предупреждать предвзятость и прочую несправедливость издателей… А через полгодика возьмусь за большую повесть, толстый роман, может быть, и за трилогию.

— Выходит, ваша рукопись — чисто профилактическая жалоба?

— Не только. Работал над ней, откровенно говоря, с жгучим вдохновением две недели, включая даже выходные. Зачем же пропадать творческому труду?

— Творческому?

— Конечно. А если не заключите договор и не напечатаете — сочиню куда более разгромную жалобу-исповедь. Одновременно буду развивать, как выражаются, исповедальную прозу… Объяснить, что это такое?

— Спасибо, не надо.

— Учтите, вчера я уволился из конторы — перешел на профессиональное положение. Так что и времени у меня хватит, и агрессивной, не обижайтесь, энергии.

Редактор сцепил зубы и, как загипнотизированный, смотрел на автора, ни разу не повысившего голоса и не сбившегося даже на секунду с ритма размеренной речи.

— До свидания, — творец исповедальной прозы поднялся. — Между прочим, при ответе прошу ссылаться на