Свобода повиновения. Менеджмент от нацизма до наших дней - Иоганн Шапуто

организаций и агентств – таких, как СА, СС, гитлерюгенд, объединявший юношей, Союз немецких девушек (Bund deutscher Mädel, BdM), «Национал-социалистическая благотворительность» (Nationalsozialistische Volkswohlfahrt, NSV), Национал-социалистический механизированный корпус (Nationalsozialistiches Kraftfahrkorps, NSKK), программа Т-4 и другие, – однако без участия неизлечимого «государства-жандарма», закосневшего в утратившей актуальность этике государственного аппарата и глухого к насущным биологическим задачам.

Разжать тиски государственности, обеспечить господство природы, заставить соблюдать законы крови, дать свободу инициативам (непременно благотворным) и новым силам (обязательно животворящим) – таково условие пришествия «германской свободы» во всей ее полноте и цельности.

Понятие «германской свободы» – старый этнонационалистический топос, известный как у немцев, так и у других народов. Германцы под сенью своих лесов никогда не знали деспотизма и диктатуры – об этом свидетельствует Тацит в своей «Германии». Римский историк, знакомый с наводящими страх германскими племенами лишь по слухам, сообщает, что они принимали управленческие решения сообща, по результатам обсуждения на собраниях, именуемых тингами (Thing) – архаичное слово, воскрешенное в Thingstätten Третьего рейха, амфитеатрах по греческому образцу, предназначенных для театрализованных представлений с участием хора; с 1933 года их было построено несколько десятков.

Эта «свобода под сенью лесов» прославляется всеми, кто в Новое время противостоит власти абсолютных монархов, как Буленвилье или Монтескье в XVIII веке. В ходе оккупации Пруссии Францией, после поражения 1806 года, Иоганн Готлиб Фихте в своих «Речах к немецкой нации» так же высоко поставил эту свободу, одновременно исконную и глубинную: французы представляют собой смесь германских, римских и галльских кровей; только немцы сохраняли свою идентичность на протяжении веков, продолжают говорить на издревле принадлежавшем им языке и остаются свободными по духу, тогда как французы – всего лишь подданные тирана, Наполеона, достойного последователя римских цезарей, пап и королей эпохи абсолютизма.

Свободен ли представитель германской расы? Кажется, история свидетельствует совсем об ином: от муштры, господствовавшей в прусской армии, до милитаризма, свойственного вильгельмовской эпохе, похоже, все по ту сторону Рейна замешано на принуждении и наказаниях. «Это совершенно нормально и прекрасно объяснимо», – заявляет рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в тексте о немецкой полиции, опубликованном в 1936 году, составленном коллективом авторов при участии его верных юристов Вернера Беста и Рейнхарда Хёна. Гиммлеру, который теперь является главой немецкой полиции, недавно принятой под централизованное управление, история Германии кажется такой тяжелой и полной невзгод, а немецкий народ – столько вытерпевшим от целой вселенной врагов, всегда готовых на него наброситься, и до такой степени не умеющим защищаться из-за непреодолимой разобщенности, что Германия, выйдя из Средневековья, не удосужилась выработать какие-либо другие профессиональные типажи, кроме солдата и чиновника – высокомерных, грубых, но в силу своей жесткости единственных способных дисциплинировать слишком рассеянных германцев: «Мы, немцы, должны ясно осознать этот момент: у нас нет отважных шевалье или джентльменов, как в других государствах германской расы… Подобных типажей мы не смогли в себе создать. Для этого нам нужны века мира, чтобы нас не тревожили… Мы, немцы, посвятили себя созданию правил – и благодаря правилам, благодаря порядку и дисциплине, которые мы упорно поддерживали, мы выработали два других типажа: это чиновник и солдат»1; «К счастью, в 1933 году все изменилось. Века разобщенности и слабости закончились в момент, когда Гитлер милостью Провидения пришел к власти. Пришествие нацистского “царствия”, с какой стороны ни посмотреть, создает исторические возможности для мира и процветания, объединения и гармонии, позволяющей германскому народу жить, следуя его природе – гордой и свободной».

Рейнхард Хён не меняет точки зрения, из текста в текст выступая в роли историка, критикующего (более того – громящего) государство. Государство – в основном продукт Нового времени, появившийся, когда концепция абсолютной власти поставила в оппозицию друг другу правителя и подданного (Untertan[54], буквально – «нижестоящего»), как пишет Жан Боден, которого Хён цитирует по-французски: «l’un est seigneur, l’autre est serviteur»[55][56]. Хён усматривает в этом триумф юридического индивидуализма: личность правителя безраздельно властвует над совокупностью подчиненных ей личностей подданных, тогда как государство расценивается теорией права как «юридическое лицо» – и, следовательно, тоже как личность. Личность, новое основание права, как общественного, так и частного, погружает в небытие «сообщество», которое когда-то, заявляют Хён и столь многие из его коллег, было средоточием реальности для каждого немца: семья, приход, цехи, самого разного рода объединения, возникающие в силу естественной необходимости, основанные на интересах «целого», а не «части». В противоположность государствам эпохи абсолютизма, управляемым одним человеком, «германское государство» представляло собой «систему сообществ»[57], которые не знали абсолютной власти деспота, монарха – просвещенного или нет. Этот золотой век окончательно завершился с наступлением Нового времени, в момент, когда на германские земли распространилась разрушительная французская модель централизованного государства, ригидного и скованного администрированием. Это произошло в результате побед, одержанных Людовиком XIV – монстром абсолютизма, преемником деспотической формы правления, – в результате усиления его влияния и значимости.

В качестве меры борьбы с этими чуждыми порядками, с извращением немецкого духа и образа жизни, юристы, наиболее близкие к кругам СС, предлагают возвращение к исконному немецкому сообществу, которое наиболее ярко проявляло себя во времена Средневековья, до того, как этот рай был утрачен из-за нововведений французского политического строя, подкрепляемых действиями церкви и насаждением римского права. Национал-социалистическое «народное сообщество» положит конец царствованию личности: личности-правителя, личности-государства, но также и личности-гражданина – эгоиста и одиночки.

Этот возврат к идее «права сообщества» и человека германской расы – залог свободы для каждого: «Принцип сообщества прямо противоположен индивидуалистскому принципу организации государства, которым единолично правит самодержец. Правления больше нет… есть направление»[58].

Тот, кто «направляет» (führt), есть Führer, и Гитлер выполняет эту миссию по той простой причине, что, выйдя из народа и постигнув законы природы и истории, он способен решать, чего хочет – чаще всего сам того не зная – немецкий народ: «Адольф Гитлер – не правитель-самодержец, он Führer и, следовательно, не может иметь подданных, а лишь следующих за ним товарищей»[59]. Давнее, времен абсолютизма, противопоставление правителя подданному уступает место паре Führer – Genosse, «вождь и товарищ», немыслимой в отношениях подчинения или политического рабства: «Именно в нем воплощается воля сообщества… Он не диктатор, так как его решения обусловлены настроениями сообщества»[60].

То, что применимо в политике (по отношению к немецким гражданам), применимо и в администрировании (к чиновникам[61]), и в экономике (к персоналу).

Поскольку настроения сообщества вновь обретают высокую значимость в момент «национальной революции» 1933 года, представитель германской расы может пользоваться своей свободой во всех сферах своей жизни и деятельности. Он больше не подчинен абстрактной ригидности «правления», унаследованного