Свобода повиновения. Менеджмент от нацизма до наших дней - Иоганн Шапуто

Одержимые властью и властвованием итальянские подеста, а впоследствии и французские короли времен абсолютизма, сделали из государства инструмент, обслуживающий их интересы. Теория права создала иллюзию того, что государство является чем-то, кроме как инструментом власти, и заставила в нее поверить. Как непреложный факт подавалось то, что государство является «невидимой личностью»; его превратили в незыблемую структуру, воплощающую в себе власть, тогда как, по мнению Рейнхарда Хёна, оно является не чем иным, как «аппаратом» (Apparat) на службе у власти. В условиях только что произошедшей «национальной революции» этим государством, этим «аппаратом служб и чиновников»[44] можно пользоваться, хорошо отдавая себе отчет в том, чем оно является, чем не является, а чем – не является больше: «оно больше не стоит на службе у правителя-самодержца или каких-либо неопределенных общих интересов, а служит народу, организованному в общество»[45]. Нацисты в итоге рассматривают это именно так: «Движение получило власть над государством и поставило перед ним новые задачи»[46].

В одном из разделов публикации, написанной коллективом авторов и озаглавленной «Фундаментальные вопросы правосознания»[47], изданием которой Рейнхард Хён руководил в 1938 году, он окончательно дал государству новое определение: «Государство больше не является высшим органом политической власти… Его функция скорее ограничивается выполнением миссий, которые поручает ему власть [Führung], служащая интересам народа. В этом смысле оно теперь всего лишь средство, которым можно воспользоваться, чтобы достичь тех или иных целей тем или иным путем»[48].

Снижение авторитета государства поразительно: из структуры величественной и внушающей почтение, особенно в Пруссии и Германии, где до 1933 года можно было говорить чуть ли не о культе государственных служб, чиновников и армии, оно превратилось в один из инструментов среди прочих. Очень показательно то, насколько Führung (понятие, которое мы здесь неточно переводим как «власть») отлична и отдалена от государства. Führung – это в меньшей степени «власть» в смысле политического управления государством, чем структура, отвечающая за командование, управление или менеджмент для нужд общества, народа, который дает государству те или иные поручения, как дает их и другим структурам, органам, агентствам.

Сущность, возникшая поздно, привнесенная в культуру германских народов при христианизации, в эпоху господства христианства и позднеримского права, государство противостоит германской свободе и ее свободному проявлению, особенно после того, как им завладели абсолютные монархии, которые пользовались им для нужд единолично правящего короля. После 1945 года Хён не сменил ни взглядов, ни направленности: он как был врагом государства, так и остался. В одной из своих работ, опубликованной в 1970 году, он сожалел о том, что «узы взаимной верности», характерные для средневекового общества, превратились в «узы одностороннего подчинения»: «верные вассалы» и «члены цеховых объединений» Средневековья стали «подданными абсолютистского государства»[49]. Им запрещено «рассуждать» перед лицом монарха – воплощения самодержавной власти (и аргументация на этот счет никогда не обходится без приписываемой Людовику XIV фразы «Государство – это я»)[50]. Все, «что делается» в армии, в органах управления, в обществе, делается «по предварительному приказу»[51], утверждал Хён, который, что естественно для хорошего юриста, проявляет номиналистские взгляды и путает слово («абсолютизм») и реалию, дискурс и практику. Работу «машины» обеспечивает не добровольное согласие, не чувство сопричастности, не воодушевление, а «страх перед наказанием»[52]. Длительная история доминирования и угнетения здесь смешивается с историей государства.

В эпоху Третьего рейха этому был положен конец. Но после 1945 года эти времена не вернутся. Необходимо выработать и внедрить такие методы Menschenführung[53], которые отвечали бы запросам XX века и духу германских народов – свободному по своей природе.

Глава третья. «Германская свобода»

Отказ, отречение нацистов от понятия государства и от самого его существования может удивлять, так как «тоталитаризм», само собой, предполагает наличие «тоталитарного государства» – казалось бы, это очевидно.

Здесь же государство оказывается не просто бесполезным, а, более того, вредоносным и даже губительным в глазах всех мыслителей, идеологов, теоретиков, «боевых интеллектуалов» нацистского движения.

Здесь нацисты снова, как практически всегда, демонстрируют зависимость от некой традиции и некоего наследия, связанного с социальным дарвинизмом, расизмом и евгеникой второй половины XIX века, тремя культурными и идеологическими направлениями, процветавшими в синергии, разрушительной для части человечества, которая была объявлена порочной, ущербной и «недостойной того, чтобы жить».

От социального дарвинизма, вышедшего из ультралиберальных концепций Герберта Спенсера, нацисты унаследовали идею о том, что государство вступает в противоречие с логикой и законами развития природы вплоть до того, что совершенно не дает им проявляться. Природа же, как это хорошо известно, оставляет на произвол судьбы или даже активно убивает то, что нежизнеспособно. Государство, перераспределяя материальные блага и задействуя систему социального страхования, рано появившуюся в Германии, напротив, обеспечивает нежизнеспособным выживание. Идя против неумолимой (и здравой) логики «естественного отбора», проявлением которой в жизни человеческого общества является отбор социальный, государство берет на себя функцию воспрепятствования отбору, или «антиотбора», в результате которого процветают больные и бездарные – одним словом, нездоровые – в ущерб здоровым. С 1880-х годов рейхсканцлер Бисмарк, вдохновленный учениями о справедливости протестантов-пиетистов, а также социалистов, которых он стремился раздавить, перетянув к себе их электорат, насаждал в Германии социальное страхование, приводившее к огромному количеству проблем. Безработных – эту праздную часть работающего класса – поощряли в их пороке вместо того, чтобы предоставить их самим себе в ожидании, чтобы бодрящий голод научил их наконец жить и трудиться. Люди с «наследственными заболеваниями» оказались защищены законом, который противно всем постулатам науки обеспечивал и даже навязывал их выживание, рост их количества, их воспроизводство. Пока здоровые и работящие немецкие семьи прозябали в нищете трущоб, «дауны», паралитики и гидроцефалы наслаждались жизнью в роскошных хосписах, которые, правда, финансировались в основном частными благотворительными организациями, но возникли как результат действия государственного законодательства – противоестественного, ибо он противоречил механизмам естественного отбора. Поток нацисткой пропаганды на этот счет неиссякаем.

«Пусть то, что должно умереть, умрет», – провозглашали социальные дарвинисты и продолжатели их дела нацисты. Это касается как нерентабельных видов деятельности, так и «некачественных» умов и тел.

Государство – это, к несчастью, тот самый искусственный институт, который позволяет чернилам закона торжествовать над кровью расы, навязывая выживание и воспроизводство слабых, бесполезных и ни на что не годных. Государство поддерживает существование гангрены, которая в конце концов окажется смертельной для «народного тела» (Volkskörper), – эта органицистская метафора «народного сообщества» до такой степени буквальна, что, в сущности, не является метафорой.

Государство, вредоносное и губительное,