Право на жизнь - Анна Денисова

и лёгким запахом дыма, въевшимся в ткань. Она знала, куда идёт. Комната Дмитрия находилась в соседнем доме, на четвёртом этаже, в самом конце длинного, идеально чистого коридора. Он не прятался, не скрывался ото всех, как затравленный зверь. Он просто держался особняком, и это одиночество было его выбором, его бронёй.

Она поднялась по тёмной, но чисто выметенной лестнице, стараясь не шуметь. Перила изредка предательски поскрипывали и каждый скрип отдавался в её напряжённых нервах гулким эхом. Где-то наверху, за одной из дверей, слышался тихий, приглушённый женский смех и спокойные голоса, обычная, размеренная жизнь этого места, от которой она была навсегда отрезана невидимой стеной. Нужная дверь. Обычная, деревянная, но крепкая и недавно крашенная, с аккуратной табличкой «41». Она замерла, прислушиваясь, затаив дыхание. За дверью стояла глухая, могильная тишина. Подняла дрожащую руку, чтобы постучать, но в последний момент передумала и просто тихо, одними кончиками пальцев, толкнула дверь. Та, к её удивлению, оказалась незапертой и с тихим, хорошо смазанным скрипом подалась вперёд.

В комнате было темно. Только слабый, призрачный лунный свет, проникая сквозь чистое, без единого развода окно, рисовал на полу бледные, дрожащие квадраты. Воздух был свежим, прохладным, пах деревом и едва уловимым запахом оружейного масла. Дмитрий не спал. Он сидел на аккуратно застеленной кровати, у стены, полностью одетый, словно был готов в любую минуту вскочить и уйти. Его высокая, угловатая фигура казалась высеченной из камня. Он смотрел прямо на дверь, словно ждал её прихода, и в его взгляде не было ни удивления, ни страха. Только холодная, насторожённая готовность. В руке у него тускло, хищно блеснул длинный охотничий нож.

— Ты кто? Что тебе нужно? — его голос был тихим, как шелест песка, но в нём звенела закалённая сталь, не предвещавшая ничего хорошего.

Диана шагнула в комнату, в этот враждебный полумрак, и плотно закрыла за собой дверь. Она не боялась его. Не сейчас. Сейчас она боялась за него. И за себя. За то, что он может не поверить. Не услышать. Вышвырнуть её вон, как все остальные.

— Мне нужна ваша помощь, — выпалила она, чувствуя, как слова, тяжёлые и колючие, застревают в пересохшем горле. — Моего дядю… его увезли. Сегодня. В этом проклятом УАЗе. Сказали к врачу. Лечить. Но я знаю, что это ложь. Самая грязная, подлая ложь.

Дмитрий не шелохнулся. Его лицо в неверном, дрожащем полумраке было похоже на каменную маску, лишённую всяких эмоций.

— Почему ты решила, что мне это интересно? — спросил он всё тем же ровным, ничего не выражающим тоном.

— Потому что я знаю, что вы ищете, — Диана, набравшись смелости, сделала шаг вперёд, в полосу лунного света. — Вы ищете Аню. Я знаю. Все в лагере знают. Каждую ночь вы уходите в лес и крошите там заражённых, но её не находите. Потому что её здесь нет. И моего дяди здесь нет. Их увозят. Куда-то далеко увозят, и они больше не возвращаются. Никогда. Я слышала, как люди шептались о каком-то бункере в лесу. О женщине-враче, которая ставит опыты на людях. На живых людях.

Она говорила быстро, сбивчиво, захлёбываясь словами, боясь, что он не дослушает, что он, как и все, просто вышвырнет её вон. Но он слушал. Он сидел неподвижно, словно изваяние, и только глаза его, казалось, прожигали её насквозь в этом полумраке. Когда она замолчала, переводя дыхание, в комнате повисла долгая, тягучая пауза.

— Даже если всё, что ты говоришь, правда, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глухо, безжизненно, как камень, упавший в глубокий колодец, — я всё равно ничем не могу тебе помочь.

Диана почувствовала, как последняя надежда, теплившаяся в груди, гаснет, словно задутая ветром свеча. Но она не могла просто так сдаться. Не сейчас. Она смотрела на его неподвижную фигуру, на его застывшее лицо, и вдруг её осенило. Это была страшная, жестокая мысль, но это был её последний шанс.

— А вдруг и вашу женщину тоже… увезли туда? — спросила она тихо, почти шёпотом, глядя ему прямо в глаза. — В тот самый бункер?

Она увидела, как он вздрогнул. Едва заметно, лишь на мгновение его пальцы, сжимавшие нож, побелели, а на скулах заходили желваки. Удар попал в цель. В его глазах, в этой бездне боли и гнева, на секунду промелькнуло что-то ещё — страх. Самый настоящий, животный страх. Но он тут же задавил его, запер в самой глубине души.

— Уходи! — его голос сорвался на хриплый, сдавленный рык. Он резко повернулся к ней, и в его взгляде было столько ярости и отчаяния, что Диана невольно отшатнулась к двери.

Она выскользнула в коридор, чувствуя, как горячие, злые слёзы жгут глаза и катятся по щекам. Она сделала всё, что могла. Посеяла семя сомнения. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что оно прорастёт.

А Дмитрий остался стоять у окна, глядя в непроглядную, холодную темноту за стеклом, но ничего не видя. Слова девчонки назойливым роем крутились в голове, разрывая её на части. «А вдруг и вашу женщину тоже увезли туда? В тот самый бункер?» Эта мысль, простая и страшная, вонзилась в его мозг, как раскалённая игла, и теперь жгла его изнутри, не давая дышать. Он гнал её прочь, убеждая себя, что это бред, порождённый её страхом и отчаянием. Но червь сомнения, ядовитый и неумолимый, уже глубоко проник в его душу. И он знал, что теперь не уснёт до самого рассвета.

* * *

Прошло три дня. Три долгих, серых, бесконечных дня, наполненных обычной лагерной суетой. Жизнь здесь текла своим чередом: люди работали, ели, спали, ругались, смеялись, умирали. Но для Дмитрия каждый из этих дней был наполнен липкой, удушающей тревогой, которая поселилась в его груди после того ночного визита Дианы. Слова девчонки не выходили у него из головы. Они звучали в ушах, когда он просыпался, когда ел безвкусную кашу в столовой, когда стоял в карауле на продуваемой всеми ветрами вышке. «А вдруг и вашу женщину тоже увезли туда? В тот самый бункер?» Эта мысль, простая и страшная, жгла его изнутри, не давая покоя.

Он стал внимательнее. Его взгляд, раньше скользивший по лицам и предметам рассеянно, занятый лишь одним, поиском Ани, теперь цеплялся за детали. Он начал замечать то, на что раньше не обращал внимания: как часто Илья и Соколов о чём-то тихо переговариваются в углу двора, бросая по сторонам быстрые, настороженные взгляды; как Семён, постоянно крутится возле складов и гаражей, делая вид, что занят работой; как некоторые люди,