Право на жизнь - Анна Денисова

скользнув по стерильным стенам бокса, остановился на нас. На мне. Он смотрел на нас не с голодом, а с осознанным, животным ужасом. Ужасом человека, который вдруг осознал, где он находится и кем стал. Он даже попытался что-то сказать. Его губы, потрескавшиеся и посиневшие, зашевелились, но из горла вырвался только сиплый, нечленораздельный звук, похожий на «ы-ы-ы». Его руки, всё ещё пристёгнутые ремнями к койке, задёргались, пытаясь освободиться.

Евгения ликовала. Я никогда не видела её такой. Она отшвырнула свой блокнот, схватила меня за плечи и начала трясти, как трясут упрямый автомат с газировкой, который не выдаёт банку. Её пальцы, костлявые и сильные, впились в мою кожу.

— Вы видите⁈ Видите, Аня⁈ — кричала она мне в лицо, и её дыхание, пахнущее растворимым кофе и чем-то затхлым, обдавало меня жаром. — Зрачки! Реакция на визуальный контакт! Это победа! Я сломала код! Ещё немного, ещё пара итераций, и я смогу вернуть даже её! Мою Юлю!

Она отпустила меня и заметалась по лаборатории, хватая какие-то пробирки, графики, тыча в них дрожащим пальцем. Её пучок на голове растрепался, пряди выбились и прилипли к влажному лбу. Она была похожа на безумную пифию, только что получившую откровение.

Она ошиблась. Как ошибалась всегда.

Через три часа у Павла начались судороги. Сначала мелкая, едва заметная дрожь в конечностях, которую я списала на холод. Потом тело вдруг выгнулось дугой с такой чудовищной, нечеловеческой силой, что я услышала, как хрустнул его позвоночник. Этот звук сухой, резкий, словно сломали толстую ветку, я не забуду никогда. Его рот раскрылся в беззвучном крике, а из глаз, ушей, носа хлынула кровь. Но это была не алая, живая кровь, как у нас. Чёрная, густая, вязкая, словно отработанное машинное масло. Она заливала его лицо, стекала на белую простыню, оставляя на ней жуткие, глянцевые пятна.

Он затих. Абсолютно. Грудная клетка перестала вздыматься. На мониторах, пищавших у его изголовья, вытянулись ровные, зелёные линии. Евгения замерла, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. В лаборатории воцарилась такая глубокая тишина, что я слышала, как потрескивают лампы дневного света.

А через пятнадцать минут он «воскрес».

Но это был уже не Павел. Это был даже не зараженный. Это было нечто иное. Его глаза, которые только что смотрели на меня с ужасом и мольбой, теперь горели в полумраке багровым, потусторонним огнём. Он зарычал, низко, утробно, и этот звук вибрировал даже в моей груди. Одним резким, невероятно сильным движением он разорвал толстые кожаные ремни, которыми был пристёгнут к койке, словно это была гнилая паутина. Он вскочил на ноги, быстрый, ловкий, совершенно не похожий на неуклюжих, шаркающих мертвецов снаружи, и бросился на стекло бокса. Удар был такой силы, что я отшатнулась, а по толстому, армированному стеклу побежала паутина мелких трещин. Он ударил снова, и снова, и снова, не чувствуя боли, не останавливаясь, разбивая свои кулаки в кровавое месиво о неподатливую преграду.

Евгения действовала быстро, но без паники. Словно робот. Она подскочила к пульту управления и нажала несколько кнопок. С тихим шипением из вентиляционных отверстий в полу бокса повалил белый, тяжёлый газ. Она вырубила подачу кислорода. Она так и сказала, глядя на то, как мечется и задыхается за стеклом существо, бывшее когда-то человеком по имени Павел: «Перекройте кислород в отсек». Не «камера», не «бокс» — «отсек». Как для отработанного топлива. Как для мусора. Потом открыла пламя, он горел, как факел.

Я смотрела, как он мечется там, внутри, в агонии. Его багровые глаза, полные нечеловеческой злобы, нашли меня сквозь треснувшее стекло. Он смотрел на меня, и его разбитые губы шевелились, словно он пытался что-то сказать. Или проклясть. Я не знаю. Через минуту он рухнул на пол, захрипел и затих. Навсегда ли? Я не уверена. С тем, что она создаёт, ни в чём нельзя быть уверенной.

Я смотрела на его неподвижное тело, на чёрную лужу крови, растёкшуюся по белому кафелю, и понимала: её лекарство не лечит. Оно не возвращает. Оно создает что-то гораздо более страшное. Что-то, для чего у меня даже нет названия. Оружие. Новый вид. Или просто ошибку природы, которую она пытается выдать за чудо.

Я записала всё. Формулу, которую она использовала. Последовательность. Концентрацию. Время каждой стадии. Всё. Она не заметила, как я смотрела из-за её спины. Она считает меня своим инструментом. Пипеткой. Глазами, которые смотрят в микроскоп, пока она занята более важным. Инструменты не запоминают. Инструменты не анализируют. Инструменты не делают выводов. Но я — не инструмент. Я — человек, который будет жить. И который вынесет отсюда все её секреты.

Я слышу его голос. Не здесь, не в этом бетонном склепе, пропитанном запахом смерти и формалина. Где-то там, снаружи, в ночи, в холоде, в бескрайних мёртвых лесах. Он ищет меня. Я знаю. Чувствую кожей, сердцем, каждой клеточкой, которую эта проклятая лаборатория пытается умертвить. Он идёт. Слышишь, Дима? Я жду. И я жива.'

* * *

Лагерь просыпался медленно, неохотно, словно старый, матёрый зверь, отходящий от долгой, болезненной спячки. Каждое его движение, скрип открываемой двери, приглушённый кашель внизу, лязг металлической посуды на общей кухне, отдавалось в промозглом воздухе с неохотой, с ленцой, словно сама жизнь здесь, в этом огороженном контейнерами и колючей проволокой клочке земли, была вынужденной мерой, а не даром. Серый, безрадостный рассвет начала ноября сочился сквозь рваную пелену низких, свинцовых туч, затянувших небо от края до края, словно грязное, прохудившееся одеяло. Этот свет не рассеивал тьму, а лишь разбавлял её, делая мир вокруг плоским, бесцветным, лишённым теней и объёма. Он обещал скорый снег. Первый снег в этом году.

Ольга уже чувствовала его приближение. Воздух стал другим: колючим, звенящим от тишины, и в его запахе, в этом сложном, тревожном коктейле из сырой земли, дыма костров, ржавого железа и остывающего пепла, больше не было ни капли того пьянящего, искристого предвкушения праздника, какое бывало в детстве. Только холод. Глухой, всепроникающий, обещавший стать лютым и беспощадным холод, который просочится в каждую щель, в каждую неплотно пригнанную доску, в самые кости.

Она потянулась, чувствуя, как хрустят затекшие за ночь суставы, как расходятся по телу волны тепла от уютного, нагретого их дыханием кокона под одеялом. Где-то совсем рядом, заполняя собой половину комнаты и половину её сознания, размеренно дышала огромная грудь, её личный вулкан, её броня, её новая, пугающая и пьянящая религия. Викинг. Она повернулась на бок, стараясь не издать ни звука, и принялась разглядывать в густом,