Право на жизнь - Анна Денисова

Они спустились с крыши и двинулись обратно к лагерю, молча, быстро, держась теней. По дороге им встретился ещё один заражённый, молодой парень в остатках военной формы, бредущий вдоль забора. Дмитрий сбавил шаг, но Денис тронул его за локоть.

— Дай я, — сказал он тихо.

Дмитрий посмотрел на него, потом на бродячего, потом кивнул и отвернулся. Денис подошёл к мертвецу сзади, аккуратно, без лишнего шума, и ударил ножом в затылок. Тот упал. Денис вытер лезвие, вернулся к другу, и они пошли дальше.

Рассвет разгорался, и вместе с ним в душе Дмитрия разгоралось что-то новое. Не надежда, до надежды было ещё далеко. Но хотя бы направление. Хотя бы следующий шаг.

А это уже что-то.

* * *

Стерильный свет люминесцентных ламп заливал лабораторию, безжалостно выбеливая лица, предметы, саму реальность. В этом свете не было места теням, полутонам, сомнениям. Только холодная, клиническая истина, которую Евгения Белова искала каждый день, каждую минуту своего существования.

Она стояла, склонившись над микроскопом, прямая, как натянутая струна, в своём неизменном, слегка пожелтевшем от времени и реактивов белом халате. Её пальцы, тонкие и сильные, с аккуратно подстриженными ногтями, привычно вращали колёсико настройки, ловя ускользающую резкость. За её спиной, в нескольких шагах, замерла Аня. Она держала в руках планшет с записями, но её взгляд был прикован не к бумагам, а к затылку этой женщины, к её напряжённой спине, к тому, как пульсирует тонкая голубая жилка на её виске.

В этом бункере, среди гула вентиляции и безмолвия бетонных стен, они были вдвоём. Евгения — жрица мёртвого бога по имени «Вирус». Аня — её невольная послушница.

— Записывай, — раздался резкий, сухой голос Евгении. Она не оборачивалась. — Образец номер сорок семь дробь Б. Концентрация сыворотки увеличена на ноль три процента. Через час после введения наблюдается кратковременное, на семнадцать секунд, сужение зрачков до нормального состояния. Реакция на свет — присутствует. Затем — регресс до исходного состояния. Агрессия усиливается на двенадцать процентов по десятибалльной шкале.

Аня молча занесла данные в таблицу. Она уже привыкла к этому, к её отрывистым командам, к цифрам, к процентам, за которыми скрывались человеческие судьбы. «Образец номер сорок семь дробь Б» — это была женщина, которую привезли три дня назад. Кажется, её звали Светлана. У неё были светлые, вьющиеся волосы и родинка над левой бровью. До того, как её заразили. До того, как она стала «образцом».

Евгения наконец выпрямилась и оторвалась от окуляра. Она сняла очки, устало потёрла переносицу, и Аня в который раз поразилась тому, как резко контрастируют её глаза — живые, острые, полные неугасимого, лихорадочного огня — с её пергаментной, почти прозрачной кожей и тусклыми волосами. Она была похожа на свечу, которая догорает, но перед тем, как погаснуть, вспыхивает с особенной, пугающей яркостью.

— Ты, наверное, думаешь, что я чудовище, — внезапно произнесла Евгения, и её голос, лишённый обычной командной резкости, прозвучал почти интимно, почти устало. Она смотрела не на Аню, а куда-то в пространство, на ряды пробирок в штативе.

Аня вздрогнула от неожиданности. Она не знала, что ответить. Правду? «Да, вы чудовище. Вы мучаете людей, вы отнимаете у них последнее — человечность, вы делаете это с холодным расчётом, словно препарируете лягушек». Но она промолчала.

Евгения, казалось, и не ждала ответа. Она подошла к большому, во всю стену, стеклянному шкафу, заставленному папками и журналами, и достала одну, самую старую и потрёпанную.

— Я не всегда была здесь, — сказала она, листая пожелтевшие страницы. — Когда-то у меня была другая жизнь. Лаборатория в Москве, просторная, светлая. У меня была дочь, Юля. Ей было семь. Она рисовала мне картинки, пока я работала. Я искала лекарство от боли. Вирус «Без боли» должен был стать прорывом. Он должен был блокировать болевые рецепторы на уровне нейробиологии. Представь: мир без страданий. Без агонии. Без мук.

Она замолчала, и на её лице промелькнула тень горькой, выцветшей ностальгии. Аня слушала, затаив дыхание. Это был первый раз, когда Евгения говорила с ней как с человеком, а не как с инструментом.

— Они дали мне всё, — продолжила Белова. — Бункер, оборудование, неограниченное финансирование. И людей. Десять человек для первой фазы испытаний. Я была против. Я кричала, доказывала, писала отчёты, что вирус нестабилен, что он мутирует. Но им было плевать. Они хотели результат. Оружие. Способ контроля. Ведь человек, который не чувствует боли, — это идеальный солдат. Или идеальный раб.

Она захлопнула папку, и звук эхом разнёсся по лаборатории.

— Первый же опыт на человеке провалился. Клиническая смерть, а через три часа семнадцать минут — «воскрешение». Но это были уже не люди. Пустые оболочки, движимые голодом. Они не чувствовали боли. Ни пули, ни ножи, ни даже отсечение конечностей не вызывали у них реакции. Единственный способ остановить — уничтожить мозг. Вирус сделал то, что и должен был, он убил боль. Но вместе с ней он убил и всё остальное. Разум. Волю. Душу. Остался только инстинкт.

Евгения повернулась к Ане, и в её глазах, в этом неугасимом огне, Аня увидела не безумие. А бездну. Бездну вины и отчаяния, которую эта женщина пыталась засыпать работой, опытами, цифрами.

— Мою дочь укусили здесь, в бункере. Один из заражённых вырвался. Я не успела. Я смогла только запереть её. Она до сих пор там, в своей комнате. Ждёт. И я каждый день обещаю ей, что найду способ. Что я верну её. Что я исправлю то, что натворила. — Её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, и лицо её снова стало каменным. — Поэтому я здесь, Аня. Поэтому я делаю то, что делаю. Я не чудовище. Я просто… мать. Которая не может смириться.

В лаборатории повисла тишина. Только гудела вентиляция, да где-то в глубине бункера, из блока «С», доносился приглушённый, утробный вой. Вой тех, кого она не смогла спасти.

— Ты мне нужна, — сказала вдруг Евгения, и в её голосе прозвучало что-то, чего Аня раньше не слышала — не приказ, а просьба. — Ты — фельдшер. У тебя свежий взгляд. Ты не зашорена годами неудач, как я. Помоги мне. Помоги мне посмотреть на это иначе. Где я ошибаюсь? Что я упускаю?

Она подвела Аню к доске, исписанной формулами, схемами, графиками. Её палец заскользил по сложным молекулярным цепочкам.

— Смотри. Вирус поражает не просто клетки. Он поражает лимбическую систему, миндалевидное тело, гиппокамп —