Право на жизнь - Анна Денисова

Но я не жалуюсь.

Я жду. И пока я жду, я учусь.

Каждый день я провожу в лаборатории: холодной, стерильной, залитой безжалостным белым светом люминесцентных ламп, от которого к концу дня начинают болеть глаза. Я смотрю, как она работает. Запоминаю каждое движение: как она поправляет очки на переносице, прежде чем заглянуть в микроскоп; как постукивает карандашом по столу, обдумывая результаты; как хмурится, когда что-то идёт не так, и как тонкая жилка на её виске начинает пульсировать чаще. Я анализирую её методы, её подходы, её ошибки, а их немало, хоть она и не признаёт этого.

Евгения — гениальный учёный. В этом нет сомнений. Её ум остер, как скальпель, и так же холоден. Но она упускает главное. Она пытается лечить тело, забывая о душе. Она смотрит в микроскоп и видит клетки, ткани, вирусные частицы, но не видит человека. А может быть, душа — это и есть ключ? Может, вирус «Без боли» потому и непобедим, что он поражает не только плоть, но и то, что делает нас людьми? Нашу способность чувствовать, любить, бояться, надеяться?

Я записываю это здесь, на этих мятых, пахнущих сыростью страницах, потому что больше мне некому рассказать.

Сегодня она показала мне новые образцы. Кровь — тёмная, почти чёрная в пробирке, но под микроскопом оживающая мириадами клеток. Ткани крошечные, полупрозрачные лоскутки, плавающие в растворе, как мёртвые медузы. Клетки, заражённые вирусом, они выглядят иначе, чем здоровые. Словно что-то выело их изнутри, оставив пустую оболочку. Я смотрела в окуляр микроскопа, и передо мной раскрывался целый мир невидимый глазу, но такой реальный, такой опасный. Мир, в котором идёт война. Война между жизнью и тем, что хочет её уничтожить.

Вирус «Без боли». Какое ироничное, какое жестокое название. Потому что те, кто им заражён, не чувствуют ничего. Ни боли, ни страха, ни холода, ни любви. Ничего. Они — пустые оболочки, движимые только голодом. Голые инстинкты, лишённые всего человеческого. Я видела их слишком много. Они просто оболочки: с шаркающей, неровной походкой, с пустыми, мутными глазами, и от них пахнет сладковатой гнилью. Этот запах я не забуду никогда.

Я записываю всё. Каждый результат, каждую реакцию, каждое отклонение от нормы. Я веду свои собственные таблицы тайком, когда Евгения не видит. Не для неё. Для себя. Потому что, когда я выберусь отсюда, эти знания могут пригодиться. Они могут спасти жизни. Они могут помочь найти лекарство. Настоящее лекарство, а не то, что ищет Евгения. Не оружие для контроля, а исцеление.

А я выберусь.

Я верю в это. Верю так же твёрдо, как в то, что солнце встаёт на востоке. Дима ищет меня. Я знаю это. Чувствую, не знаю как, но чувствую. Где-то там, за стенами этого проклятого бункера, за мёртвым чёрным лесом, за горизонтом, который я даже не вижу из своего подземелья, он идёт по моему следу. И однажды он придёт. Сожмёт кулаки, посмотрит на эти серые стены своим упрямым, тёплым взглядом и придёт.

И тогда… тогда мы сожжём этот лабиринт дотла.

Вместе.

* * *

Пятнадцатый день.

Сегодня Евгения была особенно возбуждена. Я проснулась от её шагов в коридоре, быстрых, нервных, совсем не похожих на её обычную размеренную поступь. Она ворвалась в лабораторию, едва не опрокинув штатив с пробирками, и сразу бросилась к столу, к своим бумагам, к графикам, разложенным веером по всей столешнице.

Она говорила о новых результатах. О том, что антидот почти готов. О том, что ещё немного, совсем чуть-чуть и она сможет обратить процесс. Остановить вирус. Повернуть его вспять. Её глаза горели лихорадочным блеском, тем самым, который я уже научилась распознавать и которого научилась бояться. Руки дрожали, когда она показывала мне графики и схемы, водила пальцем по линиям, испещрённым её мелким, колючим почерком.

— Видите? Видите, Аня? — шептала она, и голос её срывался, как у человека, который слишком долго не спал. — Вот здесь! На этом участке! Вирус ослабевает! Репликация замедляется на сорок три процента! Вы понимаете, что это значит? Если усилить воздействие вот здесь… и здесь… если изменить формулу, добавить катализатор…

Я слушала. Кивала. Записывала. А сама смотрела на неё и думала о том, что её «антидот» — это не лекарство. Я видела побочные эффекты на её же графиках. Подавление эмоциональной сферы. Снижение волевой активности. Управляемость. Она не лечит людей, она пытается сделать их послушными. Подавить волю, оставив тело функционирующим, но пустым. Как те заражённые клетки под микроскопом. Пустая оболочка.

Но я не скажу ей об этом. Пока не время. Я просто киваю и записываю, записываю, записываю. Всё, что вижу. Всё, что слышу. Всё, что понимаю.

* * *

Ночью мне приснился Дима.

Он шёл по лесу, по тому самому чёрному, мёртвому лесу, который я видела из окна машины, когда нас везли сюда. Ветви цеплялись за его одежду, царапали лицо, но он не замечал. Он шёл и звал меня. И голос его, хриплый, усталый, но такой родной, такой знакомый до дрожи, разносился между голых стволов, отражался от низкого серого неба, и где-то там, в глубине сна, я отзывалась, но он не слышал.

Я проснулась в слезах. Подушка была мокрой, и холодный воздух бункера сразу охватил лицо, заставляя ёжиться. В комнате было темно, та особенная, густая, подвальная темнота, в которой тонут все звуки и все надежды. Только красный огонёк на потолке мигал, отсчитывая секунды, равнодушно, монотонно, как сердце этого проклятого места. Раз. Два. Три. Пауза. Снова раз. Два. Три.

Я сжала подушку обеими руками, прижала к груди, туда, где болело от тоски, и прошептала в темноту, еле слышно, одними губами, словно молитву:

— Я здесь. Я жду. Я жива. Слышишь? Я жива.

И где-то там, за стенами бункера, за мёртвым лесом, за горизонтом, который я не вижу, но помню, я почувствовала, что он услышал. Не знаю как. Может быть, есть на свете вещи, которые не поддаются ни микроскопам, ни формулам, ни графикам Евгении. Может быть, любовь — это и есть то самое лекарство, которое она так отчаянно ищет в своих пробирках.

Я закрыла глаза и снова увидела его лицо. Упрямый подбородок. Морщинки у глаз. Тёплую, чуть смущённую улыбку, которую он прячет, когда думает, что никто не смотрит.

Я запомнила эту улыбку. Я буду держать её в себе, как огонь в ладонях, и она согреет меня даже здесь, в этом бетонном склепе.

Я выберусь. Мы выберемся.

Вместе."

* * *