Право на жизнь - Анна Денисова

в свитере, и тяжело опустился в кресло, кожаное, с высокой спинкой и продавленным сиденьем. Жестом предложил Ольге сесть напротив, на простой деревянный стул с прямой спинкой. Она села, аккуратно расправив шаль, положила руки на колени, спокойно, без суеты.

Он смотрел на неё и понимал, зачем она пришла.

Викинг прожил достаточно, чтобы научиться читать людей, и особенно — женщин. В прежней жизни, там, за чертой, разделившей мир на «до» и «после», он был бизнесменом. Владельцем сети автосервисов, потом — нескольких заводов, потом — чего-то ещё, уже неважно. Важно другое: он всегда умел чувствовать, когда женщина хочет его. Не любит — именно хочет. Хочет его власти, его силы, его способности защитить и дать то, чего у неё нет. Такие женщины появлялись в его жизни регулярно, несмотря на всю его любовь к жене. Он не считал это изменой — просто брал то, что само шло в руки, как берут спелый плод с низко склонившейся ветки. Жена знала? Возможно. Но молчала, и это тоже было частью их негласного договора.

Сейчас, глядя на Ольгу, на её прямую спину, на упрямо вздёрнутый подбородок, на тонкие пальцы, спокойно лежащие на коленях, он видел всё ту же знакомую картину. Она пришла предлагать себя. Но в отличие от многих других, в ней чувствовался стержень. Она не будет просто постельной игрушкой, она захочет большего. И это делало её интересной.

— Я хочу быть полезной, — сказала Ольга, и её голос в тишине комнаты прозвучал неожиданно громко и твёрдо. — Не просто сидеть и ждать, пока мужчины решают мою судьбу. Я умею стрелять. Я не боюсь крови, не боюсь боли, не боюсь смерти. Я хочу дела. Настоящего дела.

Викинг откинулся в кресле, сцепил пальцы на животе. Жёлтый свет лампы падал на его лицо снизу, делая черты резкими, почти демоническими.

— Я знаю, — сказал он, и в голосе его прозвучала усмешка. — Семён рассказывал. И не только он. Ты смелая. Это хорошо. Смелые мне нужны.

Он помолчал, давая ей возможность продолжить. Ольга поняла. Подалась вперёд, и в этом движении было что-то хищное, кошачье. Голос её упал до шёпота, почти интимного.

— И ещё… Я хочу быть ближе к вам. Не как подчинённая. Не как одна из многих. Как…

Она не договорила, но Викинг понял. Конечно, понял, она и не сомневалась. Его улыбка стала шире, обнажила зубы, и в глубине глаз загорелся тот самый огонёк, который она надеялась увидеть. Огонёк азарта. Интереса. Желания, не столько к ней как к женщине, сколько к той игре, которую она предлагала.

— Как женщина? — закончил он за неё, и в его устах это прозвучало не пошло, а скорее констатацией факта. — Ты уверена? Подумай, Ольга. Вход сюда простой, выход… Выхода может не быть. Совсем.

Она встретила его взгляд, не мигая. В комнате стало очень тихо, только за окном, далеко, лаяла собака, да ветер шуршал чем-то по карнизу.

— Я никогда не была так уверена, — ответила она, и в голосе её не было ни тени сомнений. Только сталь и тот особенный, холодный жар, какой бывает у людей, принявших решение и сжёгших за собой мосты.

Викинг поднялся, медленно, тяжело. Кресло скрипнуло, принимая его вес. Он обошёл стол, и каждый его шаг отдавался в тишине глухим стуком по деревянному полу. Остановился рядом с ней — близко, слишком близко для постороннего человека, вплотную нарушая границы дозволенного. Ольга не отшатнулась, не отвела взгляда, только дыхание её стало чуть глубже.

Он положил руку ей на плечо, большую, горячую ладонь, которая почти целиком накрыла его. Пальцы скользнули выше, по шее, по тому месту, где под тонкой кожей билась жилка, и Ольга почувствовала, как по телу разливается тепло. Не любовь, нет. Нечто другое, более древнее, более опасное. Власть — его власть над ней и её, будущая, ещё не завоёванная, власть над ним. Опасность, стоящая рядом, дышащая в затылок. Азарт игры, в которой ставка — жизнь, а выигрыш — место подле сильного.

— Тогда останься, — сказал он, и голос его прозвучал ниже, глуше, словно шёл откуда-то из груди. — Сегодня у нас есть время. А завтра… Завтра посмотрим, чего ты стоишь, Ольга. И в деле, и… во всём остальном.

Она закрыла глаза. Его пальцы всё ещё лежали на её шее, тёплые, шершавые, пахнущие дымом и металлом. Она чувствовала, как внутри что-то разворачивается, расправляет крылья, не бабочки в животе, нет, а что-то с когтями и клювом. Хищное. Голодное. Готовое драться за своё место.

Где-то за окном снова залаяла собака. Ветер бросил в стекло горсть дождевых капель, дробно, тревожно. Жёлтый круг света на столе дрогнул, когда пламя в лампе колыхнулось от сквозняка.

А Ольга всё стояла, не открывая глаз, и слушала, как бьётся её сердце, ровно, сильно, в такт чему-то большему, чем она сама. Чему-то, что только начиналось.

Глава 15

Формула отчаяния

Из дневника Ани Михайловой:

"Десятый день.

Десятый день я здесь, в этом бетонном лабиринте, где время застыло, как доисторическое насекомое в янтарной смоле, вроде бы движется, но так медленно, так тягуче, что хочется кричать. Стены здесь пахнут холодом. У этого запаха нет названия, но он въедается в одежду, в волосы, в кожу, сырой, подвальный, с примесью хлорки и ещё чего-то химического, резкого, от чего першит в горле. Вентиляция гудит монотонно, круглые сутки, и этот гул стал фоном моей жизни, иногда я ловлю себя на том, что не замечаю его, а иногда он сводит с ума, давит на барабанные перепонки, проникает в сны.

Евгения всё чаще оставляет меня одну.

Она погружена в свои опыты, в свои формулы, в свою одержимость и я вижу, как она меняется. Нет, внешне она всё та же: высокая, сухая, с вечно поджатыми губами и пучком волос, стянутых на затылке резинкой. Но внутри… внутри что-то гаснет. Или, наоборот, разгорается, только не светом, а каким-то тёмным, пожирающим пламенем. Она почти не разговаривает со мной теперь. Только бросает короткие, рубленые фразы через плечо, не оборачиваясь, не глядя в глаза: «Принеси то». «Запиши это». «Посмотри сюда». «Не трогай». «Отойди».

Иногда мне кажется, что она видит во мне не человека. Не живую девушку со своим прошлым, своими страхами, своими надеждами. А просто ещё один инструмент. Ещё один винтик в своём грандиозном, безумном механизме. Пипетку, которая подаёт раствор. Глаза, которые смотрят в микроскоп. Руки, которые держат пробирку, пока она занята чем-то более