Право на жизнь - Анна Денисова

при каждом движении. Она царапала его с той первобытной страстью, которая не нуждается в словах. Он рычал в ответ, низко, утробно, и этот звук вибрировал у неё в груди, отзываясь где-то глубоко внутри, в самом низу живота, горячей, тугой волной.

Одеяло сползло на пол. Угли в печке вспыхнули ярче, осветив на мгновение переплетённые тела, светлое на тёмном, плавные изгибы на фоне резких, угловатых линий. Его рука сжала её бедро сильно, до синяков, но она не отстранилась, только выгнулась навстречу, закусив губу, чтобы не закричать. Он двигался мощно, ритмично, и каждый толчок отдавался в ней волной жара, поднимающейся откуда-то изнутри, затапливающей сознание. Она смотрела в темноту над его плечом, на багровые отсветы на потолке, и думала о том, что это — не любовь. Это сделка. Выгодная обоим. Он получает женщину, которая не предаст, потому что слишком умна для предательства. Она получает то, ради чего пришла, — власть, защиту, место рядом с сильным.

Но где-то там, за этими мыслями, за холодным расчётом, пульсировало что-то ещё. Что-то горячее, живое, от чего сбивалось дыхание и замирало сердце. Что-то, чему она пока не хотела давать имя.

Потом они лежали молча, восстанавливая дыхание. Пот застывал на коже, и холод снова подбирался к обнажённым плечам, но он накрыл её одеялом, молча, заботливо, почти по-хозяйски. Его рука снова легла на её живот тяжёлая, тёплая, успокаивающая. За окном всё так же барабанил дождь, и ветер шуршал чем-то по крыше, но здесь, в этой комнате, было тихо и почти безопасно.

— Ты останешься, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да, — ответила она.

И закрыла глаза. Завтра будет новый день. Новый обход периметра. Новые взгляды за спиной. Новая игра, в которой ставки растут с каждым ходом. Но сейчас, в этой тёплой темноте, под стук дождя и мерное дыхание мужчины рядом, она позволила себе просто быть. Просто дышать. Просто ждать рассвета.

Она готова платить. И она заплатит. Сполна.

* * *

Первая неделя в лагере Викинга прошла как в тумане. Не в том смысле, что Дмитрий не запомнил её, наоборот, он запомнил каждую минуту, каждую мелочь, каждый звук и запах. Но всё это было словно подёрнуто серой пеленой, отделяющей его от остального мира. Люди вокруг ели, спали, разговаривали, смеялись иногда, ругались, работали, жили, а он существовал в каком-то параллельном слое реальности, где не было ничего, кроме поиска. Только поиск. Только она.

Он почти не спал.

Днём он выполнял то, что требовалось, работал наравне со всеми, чтобы не вызывать вопросов: чинил генератор, разгружал припасы, стоял в карауле, когда назначали. Но каждую ночь, когда лагерь затихал, когда гасли фонари и только часовые на вышках перекликались сонными голосами, он уходил за периметр. Перелезал через контейнерную стену в том самом месте, где сварочный шов дал трещину и можно было протиснуться, если знать как. И шёл. В лес, в заброшенные дома на окраине бывшего спального района, в подвалы, в овраги, в любую дыру, где могло укрыться то, что он искал.

Денис ходил с ним.

Друг не спрашивал, не отговаривал, не пытался образумить. Просто вставал, когда Дмитрий начинал собираться, натягивал свою потрёпанную куртку, проверял оружие и выходил следом. Молчаливый, сосредоточенный, готовый в любой момент прикрыть спину. За эту неделю они не сказали друг другу и сотни слов, но в словах и не было нужды. Они понимали друг друга без них, так, как понимают только люди, прошедшие вместе через такое, что другим и не снилось.

Заражённые попадались им каждую ночь.

Они бродили по лесу, по заброшенным кварталам, одиночки или небольшие группы, движимые только голодом. Иногда стояли неподвижно, уставившись в пустоту мутными, бельмастыми глазами, и тогда их можно было принять за мёртвых. Но стоило ветру донести человеческий запах, как они оживали, дёргано, неестественно, словно сломанные куклы. Их движения были рваными, угловатыми, лишёнными той плавности, что присуща живым. Они не дышали, во всяком случае, пар не вырывался из их ртов в холодном ночном воздухе. И они не чувствовали боли.

Дмитрий убивал их. Не просто убивал, уничтожал, с какой-то мрачной, почти ритуальной яростью, которая пугала даже Дениса.

В первую ночь они наткнулись на бродячего в подвале старой пятиэтажки. Тот стоял в углу, лицом к стене, и тихо раскачивался вперёд-назад, вперёд-назад, словно молился какому-то тёмному богу. Одежда на нём истлела, кожа была серой, покрытой язвами и трещинами, из которых сочилась мутная, вязкая жидкость. Дмитрий подошёл бесшумно, взял его за плечо, развернул и вонзил нож в глазницу. Резко, без колебаний, без той секундной заминки, которая бывает у нормальных людей перед убийством. Мертвяк дёрнулся, захрипел, сполз по стене, оставляя на бетоне тёмный, почти чёрный след. Дмитрий вытер нож о его же одежду и пошёл дальше, даже не обернувшись.

Во вторую ночь их было двое. Мужчина и женщина, может, когда-то они были парой, а может, просто оказались рядом в момент заражения. Они шли по лесной тропинке, спотыкаясь о корни, и рычали низко, утробно, на одной ноте. Дмитрий вышел им навстречу, не прячась. Первому — удар ножом в висок. Второй, женщине, — захват за волосы, рывок назад, и лезвие вошло под подбородок, снизу вверх, пробивая нёбо и доставая до мозга. Она упала, даже не вскрикнув — они не кричат, эти зомби, только мычат и хрипят. Дмитрий стоял над телами, тяжело дыша, и Денис видел, как дрожат его руки, не от страха, нет. От чего-то другого. От того, что рвалось наружу и не находило выхода.

В третью ночь, в заброшенном гараже, он вообще не стал использовать нож. Просто повалил заражённого на землю и бил, кулаками, по лицу, по голове, раз за разом, пока кости не захрустели, пока череп не треснул, пока тварь не перестала дёргаться. Денис стоял в стороне, сжимая автомат, и молчал. Он понимал: Дмитрий вымещает на них свою боль. Свою тоску. Своё бессилие. Каждый удар — это крик, который он не может издать. Каждое убийство — это попытка убить ту пустоту, что поселилась внутри с того дня, когда Аню забрали.

Когда всё закончилось, Дмитрий поднялся, вытер окровавленные костяшки о штаны и пошёл дальше, не сказав ни слова. А Денис смотрел ему в спину и думал о том, что так долго продолжаться не может. Человек не может жить одной лишь яростью. Рано или поздно она сожжёт его изнутри.

В ту ночь они ушли дальше обычного. Заброшенный гаражный комплекс на восточной