Право на жизнь - Анна Денисова

— Эта женщина… Ольга. Ты, наверное, злишься на меня. Прости. Я знаю, это предательство. Но я… я слаб, Лен. Мне нужно было хоть какое-то тепло. Хоть какое-то подобие жизни. Она не ты. Она никогда не будет тобой. Она просто… замена. Функция. Инструмент. Я не люблю её. Ты слышишь? Я никого не люблю, кроме тебя. Никогда не любил и никогда не полюблю.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я найду способ, Лен. Белова ищет. Она сумасшедшая, но она умная. Она найдёт антидот. Я заставлю её. И тогда я верну тебя. Мы снова будем вместе. Мы уедем отсюда. Найдём тихое место, где нет ни мертвяков, ни людей. Только мы. Как раньше. Только дождись меня, родная. Пожалуйста, дождись.

Он протянул руку и коснулся её щеки — холодной, шершавой, покрытой язвами. Она клацнула зубами в миллиметре от его пальцев. Он отдёрнул руку, но не от страха. От боли. От осознания того, кем она стала. И кем стал он сам ради неё.

* * *

Ольга стояла, вжавшись в стену, и сходила с ума от неизвестности. До неё доносился только его голос — низкий, вибрирующий, но совершенно неразборчивый. Слова сливались в монотонное, приглушённое бормотание, словно шум далёкого водопада за толщей камня. Она напрягала слух до боли в висках, но разбирала только интонации. Ей казалось, что голос то взмывает вверх в каком-то вопросе, то опускается до глухого, утробного ворчания, то на мгновение затихает, словно он ждал ответа от кого-то. Но отвечал ли ему кто? Этого она не слышала. Тишина между всплесками его голоса была такой же плотной и непроницаемой, как и сами стены.

Это сводило с ума. Он был там, в нескольких метрах от неё, и делился с кем-то или с чем-то самым сокровенным, что у него было. А она стояла здесь, как изгой, не в силах проникнуть в его тайну. Её воображение рисовало самые дикие картины. Может, там, за этой дверью, его тайная семья? Или пленник, которого он пытает? Или сообщник, с которым они строят планы? Или… что-то совсем другое, чему нет названия? Неизвестность была мучительна.

Бормотание длилось, как ей показалось, целую вечность, но на самом деле прошло, наверное, минут десять, не больше. Она уже начала дрожать от холода и нервного напряжения, когда голос за дверью наконец стих. Снова лязгнул замок, проскрипели петли, и в коридоре раздались его тяжёлые шаги. Она бесшумно метнулась обратно по коридору, скатилась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и влетела в их комнату. Сбросила куртку, нырнула под одеяло, зажмурилась, стараясь выровнять дыхание. Сердце колотилось как бешеное, готовое выпрыгнуть из груди.

Через минуту дверь открылась. Он вошёл, такой же бесшумный, такой же тяжёлый. Разделся в темноте и лёг рядом. Его рука привычно легла на её бедро, но сегодня это прикосновение не вызвало в ней ничего, кроме глухого, липкого страха и ледяного любопытства. Она лежала, не шевелясь, и смотрела в темноту широко открытыми глазами.

Она ничего не узнала. Только то, что тайна существует. Что за железной дверью, в тупике скрыто что-то, что заставляет этого стального человека подниматься туда по ночам и говорить, говорить, говорить в пустоту. Или не в пустоту. От этого «или» у неё по спине бежали мурашки. Его тайна осталась тайной. Но теперь Ольга точно знала, что однажды она узнает правду. Чего бы ей это ни стоило.

Глава 16

Мозаика разбитых надежд

Из дневника Ани Михайловой:

'Тридцать седьмой день.

Стены бункера научились со мной разговаривать. Гул вентиляции — это его дыхание, глубокое, механическое, никогда не останавливающееся, словно у спящего великана. Постукивание труб в перекрытиях, этот неровный, сбивчивый ритм, его сердцебиение. А тонкий, почти неразличимый свист в щелях, когда снаружи особенно сильно завывает ветер, это его голос. Шепот. Раньше он меня пугал, этот шепот бетонного зверя, пробирал до костей, заставляя ёжиться под тощим одеялом. А теперь я научилась его не замечать. Как не замечаешь шум дождя за окном, когда он идет слишком долго. Как привыкаешь к боли, если она длится вечность.

Срок годности моей души в этом месте, кажется, истекает быстрее, чем у лекарств, которые я помогаю сортировать. Лекарства здесь — это священная плоть и кровь нового божества по имени Евгения Белова. Она служит им, словно жрица в храме, которого никто, кроме неё, не видит. Её вера в антидот стала маниакальной. Я больше не вижу в её глазах учёного. Там, в глубине, за стёклами очков, за красными от недосыпа прожилками, поселился пророк. И пророк этот жаждет чуда. Любой ценой.

Сегодня она ввела свой «почти готовый» антидот подопытному № 12.

Я должна записывать. Она требует, чтобы я вела протокол. Хронологию распада. Я сижу на холодном железном стуле в углу лаборатории, в нескольких метрах от стеклянного бокса, и смотрю. Всегда смотрю. Это моя работа. Смотреть и записывать. Не чувствовать. Чувства — помеха для чистоты эксперимента. Так она говорит.

Его имя — Павел. Я запомнила его имя, хотя она запрещает мне давать «материалу» имена. Он попал в бункер неделю назад. Его привезли люди Викинга, ночью, с мешком на голове. Я слышала, как он кричал и плакал в своей камере первые два дня, звал какую-то женщину, кажетсяАлену, просил отпустить, говорил, что он не опасен, что он работал на стройке, а не воевал, что у него золотые руки и он может быть полезен. Его никто не слушал. Стены здесь глухи к мольбам. На третий день он замолчал. На четвёртый его заразили. Я не видела, как это произошло. Меня не пускают в блок «С», когда там проводят «активные фазы». Я только слышала его крик, короткий, полный ужаса и неожиданности. А потом наступила тишина.

Теперь он «материал». «Образец номер двенадцать». Белова не разрешает мне запоминать имена, но я запоминаю. Я должна помнить, кем они были. До того, как стали частью её безумного уравнения.

Первые часы казалось, что она победила.

Я сидела, сжимая в руках планшет, и смотрела, как в его глазах, в этих мутных, подёрнутых смертной пеленой глазах, вдруг промелькнуло что-то живое. Зрачки, расширенные и бесформенные, начали медленно сужаться, обретая нормальные очертания. Он перестал хрипеть и клацать зубами, этот звук, от которого у меня каждый раз кровь стыла в жилах. Он затих, и его взгляд,