Право на жизнь - Анна Денисова

всё, что отвечает за эмоции, память, саму суть личности. Он не убивает тело, он стирает то, что делает человека человеком. Я пытаюсь восстановить нейронные связи, но каждый раз что-то идёт не так. Словно сам вирус… сопротивляется. Словно у него есть воля.

Она замолчала, и Аня увидела в её глазах то, что пугало больше всего. Не безумие, нет. Отчаяние учёного, столкнувшегося с тем, что не поддаётся логике.

— Я найду способ, — прошептала Евгения, и это было больше похоже на молитву, чем на научное утверждение. — Я должна. И ты мне поможешь.

Аня смотрела на неё, на эту высохшую, одержимую женщину, которая держала её в плену, но которая, в своей извращённой логике, тоже была жертвой. Жертвой собственного ума, собственной вины, собственной любви. И в этот момент Аня поняла: Евгения Белова — самый опасный человек из всех, кого она встречала. Не потому, что она жестока. А потому, что её жестокость оправдана любовью. А это — самое страшное оправдание из всех.

— Я помогу, — тихо ответила Аня, глядя ей прямо в глаза. — Но не ради вас. И не ради вашей дочери. Ради тех, кого ещё можно спасти. Ради тех, кто ещё не стал «образцом».

Евгения кивнула. Приняла ли она её условия? Или просто сделала вид? Этого Аня не знала. Она знала только одно: теперь она не просто пленница. Она — часть этого безумного механизма. И от того, как она сыграет свою роль, зависят жизни многих. Возможно, даже её собственная.

* * *

Вечер в лагере выдался на редкость тихим. Даже ветер, этот вечный спутник их суровой жизни, казалось, выдохся и затих, перестав швырять в окна колючие пригоршни снега и песка. Слышно было только, как где-то внизу, на первом этаже, мерно стучит генератор, да изредка перекликаются часовые на вышках. Мирная, почти убаюкивающая тишина. Но для Ольги эта тишина была наполнена тревогой.

Она лежала в постели, натянув одеяло до подбородка, и притворялась спящей. Рядом размеренно дышал Викинг. Его дыхание было глубоким и ровным, и Ольга уже научилась безошибочно определять по нему, спит он или нет. Сейчас он не спал. Он просто лежал, неподвижно глядя в потолок, и молчал. Это было не его обычное, спокойное молчание, а какое-то другое, тяжёлое, густое, словно он что-то решал для себя, взвешивал на невидимых весах.

Так продолжалось около часа. Ольга уже начала проваливаться в настоящее забытье, когда он вдруг резко, одним плавным, но мощным движением, поднялся с кровати. Она не шелохнулась, только чуть приоткрыла глаза, наблюдая за ним сквозь ресницы. В полумраке комнаты, где единственным источником света был тусклый лунный луч, падающий из окна, его фигура казалась огромной, почти зловещей.

Он не стал зажигать лампу. Оделся в темноте, быстро и бесшумно: натянул брюки, свитер грубой вязки, сунул ноги в ботинки. Ни слова, ни взгляда в её сторону. Затем он подошёл к столу, взял что-то, что лежало там, кажется, связку ключей, и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.

Ольга выждала ровно минуту, чтобы убедиться, что он не вернётся. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала, что он иногда уходит по ночам. Знала, что у него есть какая-то тайна. Слухи об этом ползли по лагерю тихими, как змеиное шипение, разговорами. Говорили о комнате, куда он заходит и откуда выходит сам не свой. Говорили о людях, которые входили туда вместе с ним и больше не появлялись. Она должна была узнать. Она имела право знать.

Она выскользнула из постели, накинула прямо на ночную рубашку его старую, пахнущую им и дымом куртку, и сунула ноги в мягкие тапочки, чтобы не шуметь. Нож — маленький, с наборной рукояткой, который он сам ей подарил, привычно лёг в карман. Она приоткрыла дверь и выглянула в коридор.

Викинг был уже в дальнем конце, у лестницы. Он двигался не вниз, к выходу, а наверх. Туда, где, как говорили, никто не жил. Ольга, крадучись вдоль стены, стараясь держаться в густой тени, последовала за ним. Она видела, как он поднялся на последний лестничный пролёт и свернул в короткий, тёмный коридор, который заканчивался тупиком. В этом тупике, как она смутно помнила, была только одна дверь. Обитая железом, с массивным навесным замком. Дверь, которая всегда была заперта.

Она замерла у поворота, прижавшись спиной к холодной бетонной стене. Выглядывать было слишком рискованно. Он мог услышать, мог почувствовать. До неё доносились только звуки: глухой лязг ключа в замке, тяжёлый, протяжный скрип несмазанных петель, а затем тишина. Тишина, которая показалась ей оглушительной.

А за этой дверью, в маленькой комнате, пропитанной запахом тления и безумия, Викинг опустился на колени перед существом, прикованным цепью к стене. Серая, пергаментная кожа, спутанные космы волос, пустые, бельмастые глаза. Оно зашевелилось, почуяв его, заклацало зубами, потянулось к нему скрюченными, обломанными пальцами. Но он не отшатнулся. Он смотрел на неё с такой нежностью и болью, какой не видел никто из живых.

— Привет, родная. Прости, что так долго не приходил, — прошептал он, и его голос, этот стальной, не знающий пощады голос, дрогнул. — Дел много. Ты же знаешь, этот мир… он не даёт передышки. Всё время что-то происходит. То мертвяки прут, то люди бунтуют, то припасы заканчиваются. Кручусь, как белка в колесе. А так хочется иногда просто… прийти и посидеть с тобой. Помолчать.

Он замолчал, глядя в её пустые, невидящие глаза, и словно видел в них отражение той, прежней, любимой. Той, что смеялась и пахла морем.

— Помнишь, как мы с тобой на море ездили? В тот последний раз, перед тем, как всё это началось. Ты так смеялась, когда я пытался заплыть за буйки, а меня волной назад выносило. Солнце, песок, твои волосы пахли солью и чем-то сладким… Я тогда был счастлив. По-настоящему счастлив. Я не ценил этого. Думал, так будет всегда. Думал, у нас ещё куча времени впереди. Господи, каким же я был дураком.

Существо перед ним зарычало, дёргая цепь. Ему было всё равно. Но он продолжал, словно исповедуясь перед алтарём.

— Здесь всё… неправильно, Лен. Всё не так, как я хотел. Я пытаюсь построить что-то, какой-то порядок, какой-то щит от всего этого дерьма. Но каждый день я делаю вещи, за которые мне стыдно. Я убиваю, Лен. Не только мертвяков. Живых. Тех, кто мешает. Тех, кто слаб. Тех, кто не нужен. Я стал чудовищем. Я знаю. Я вижу это в их глазах, когда они смотрят