Право на жизнь - Анна Денисова

Светало медленно, неохотно, словно само солнце боялось заглядывать в это место. И черты его лица резкие, грубые, словно вырубленные из цельного куска камня неумелым, но дерзким скульптором, проступали из тьмы постепенно, слой за слоем, как фотография в старом, вонючем проявителе. Сначала упрямый, квадратный подбородок, покрытый густой бородой. Потом плотно сжатые, тонкие губы, которые, как она успела узнать, умели быть и невероятно нежными, и жестокими. Потом прямой нос с небольшой горбинкой. И наконец глубоко посаженные глаза, скрытые сейчас опущенными веками с редкими, почти прозрачными ресницами. В этой грубости, в этой асимметрии и неправильности была своя, звериная, первобытная гармония. Гармония силы, не нуждающейся в украшениях.

Месяц. Целый бесконечный месяц, состоящий из тридцати одинаковых, серых дней и тридцати таких разных, непредсказуемых ночей, она провела в этой комнате. В его комнате. Сначала это была сделка. Холодный, циничный расчёт, в котором она пыталась убедить саму себя, глядя в потолок бессонными ночами. Она убеждала себя, что это плата за безопасность, за место подле сильного, за шанс выжить и возвыситься в этом новом, жестоком мире. Но за эти тридцать ночей что-то неумолимо изменилось. Она перестала считать. Она перестала анализировать. Она перестала думать о «выгоде» и «плате», как о чём-то отдельном от неё самой. Она просто… растворилась в нём. В его силе, в его воле, в его звериной, подавляющей всё вокруг харизме.

Осторожно, затаив дыхание, чтобы не разбудить, она коснулась губами его плеча, туда, где под тонкой, но невероятно плотной кожей угадывались тугие, перекатывающиеся даже во сне узлы мышц. Он не пошевелился. Его сон был крепок, как и всё, что он делал. Как стены этого лагеря, как его власть, как его ненависть. Ольга тихо, словно ящерица, выползла из-под одеяла. Холодный воздух тут же укусил за обнаженные плечи, заставив кожу покрыться мурашками, но она не обратила на это внимания. Накинула его свитер, тот самый, грубой, домашней вязки, который он сбросил вчера вечером. Свитер был огромен, доходил ей почти до колен, и пах им. Сложный, тёплый, мужской запах: дым от печей, металл оружия, которое он чистил каждый вечер, и что-то ещё, неуловимое, что-то, что она определяла для себя просто как «зверь». Она зарылась носом в воротник, вдыхая этот запах, и подошла к окну.

За мутным, местами подёрнутым изморозью стеклом расстилался лагерь, её новое королевство. Ну, пока не совсем её. Но она уже чувствовала эту власть, как чувствуют приближение грозы. Люди на улице, которые ещё месяц назад провожали её откровенно враждебными или презрительными взглядами, теперь опускали глаза быстрее. Их шепотки за спиной, раньше громкие и наглые, стали тише, почти почтительными, словно они боялись, что она может их услышать. Слово Викинга, брошенное вскользь, но веское, сделало её неприкасаемой. А её близость к нему, эта незримая, но ощутимая всеми связь, сделала её опасной. Она училась использовать и то, и другое. Училась быть тенью зверя.

Она смотрела, как во дворе появляются первые фигуры, сгорбленные, бесформенные, закутанные в сто одежек: ватники, пуховики, намотанные поверх шапок шарфы. Кто-то тащил охапку дров к общей печи, кто-то нёс пустую канистру к цистерне с водой, притулившейся у стены склада. Кто-то просто стоял, уставившись в серое небо, словно ожидая от него ответа. Обычная жизнь. Жизнь, в которой ей, Ольге, бывшей журналистке, бывшей никем, а теперь — женщине Викинга, было отведено особое, завидное и проклинаемое многими место. И она его заслужила. Заслужила своей смелостью, своим умом и своей готовностью платить.

Взгляд Ольги, скользнув по обледенелым крышам соседних контейнеров и вышек, вдруг замер, упёршись в фигуру на самом краю крыши пятиэтажки. Там, почти сливаясь с серым, бесцветным небом, стоял человек. Дмитрий.

Он стоял неподвижно, как изваяние, как памятник самому себе, и смотрел на восток, туда, где за бескрайними мёртвыми лесами, за выстуженными полями, за горизонтом, который сейчас был скрыт пеленой туч, возможно, была его Аня. Ольга почувствовала странный, неприятный укол где-то под сердцем. Не жалость — это чувство она в себе давно и методично вытравила, как выпалывают сорняки. Скорее, глухое раздражение, смешанное со страхом. Да, именно со страхом.

Потому что он не знал. Дмитрий не знал, что это она, Ольга, заманила Аню в лес и передала её в руки Викинга. Он считал, что Аня просто пропала. Ушла и не вернулась. Заблудилась в лесу, попала к заражённым, да что угодно. Он не смотрел на неё с ненавистью, потому что у него не было для этого причины. Он просто её не замечал. Его взгляд скользил мимо неё, как мимо пустого места, занятый своей всепоглощающей, слепой одержимостью поиском.

И это было её спасением. Её тайной. Её проклятием.

«Сколько же силы в тебе пропадает зря», — подумала она, глядя на его застывший, обледенелый на ветру силуэт. Его спина была прямой, но в ней чувствовалась не сила, а какая-то окаменевшая, застывшая боль. «Если бы ты знал… — пронеслось у неё в голове. — Если бы ты только знал, что ответ на твой вопрос стоит сейчас у окна в свитере твоего врага. Ты бы убил меня. Не задумываясь. Свернул бы мне шею, как цыплёнку. И был бы прав». От этой мысли ей стало холоднее, чем от ноябрьского ветра за окном. Её тайна висела над ней, как дамоклов меч. И каждый день, прожитый рядом с ним, с этими людьми, которые пока считали её «своей», был хождением по лезвию ножа.

Сзади послышался скрип пружин кровати. Тяжёлая, уверенная поступь босых ног по холодному полу. Горячие, шершавые ладони легли на её плечи, сжали до лёгкой, приятной, собственнической боли. Губы, горячие и требовательные, коснулись шеи, туда, где под тонкой кожей бился пульс, выдавая её волнение.

— Замёрзнешь, — его голос, низкий, с хрипотцой после сна, вибрировал у неё в затылке, пробирая до самых костей, до последней клеточки, заставляя забыть о холоде за окном.

— С тобой не замёрзну, — ответила она, откидывая голову ему на грудь, чувствуя затылком тепло его кожи и ровные, мощные удары сердца. В этот момент, как ни странно, она говорила искренне. Только рядом с ним, с этим зверем, она чувствовала себя в безопасности от всех угроз. Даже от той, что жила в ней самой.

Он хмыкнул, и его грудная клетка завибрировала, прижимая её к себе спиной ещё крепче. Его руки скользнули под свитер, по её животу, поднимаясь выше, согревая её кожу и вызывая волну мурашек.

— Смотрела на него? — спросил Викинг, и Ольга