Право на жизнь - Анна Денисова

каплями. Голова Дмитрия дёрнулась назад, в глазах вспыхнула белая пелена боли. Викинг не дал ему упасть. Он схватил его за грудки, притянул к себе и нанёс ещё один удар, в челюсть. Рот Дмитрия наполнился солёным вкусом крови.

Удар в корпус, под рёбра, с резким, отвратительным треском сломалось ребро. Острая, кинжальная боль пронзила бок, заставив его согнуться и застонать. Викинг отпустил его, и Дмитрий, пошатнувшись, попытался устоять на ногах. Но Викинг ударил снова, ногой под колено, сбоку, туда, где связки. Дмитрий с глухим, полным боли стоном рухнул на пол, ударившись головой о ножку стола.

Он лежал на холодном полу, скорчившись, не в силах пошевелиться. Каждый вдох отдавался острой болью в сломанных рёбрах. Лицо превратилось в кровавую маску. Рука висела плетью. Но он всё ещё был в сознании, и его глаза, залитые кровью, всё ещё горели ненавистью.

Викинг навис над ним, схватил за волосы и с силой приподнял голову, заглядывая в его лицо. Их глаза встретились. Дмитрий увидел в его взгляде не гнев, не злобу, а лишь холодное, брезгливое любопытство. Словно он смотрел на раздавленное насекомое.

— Ты хотел убить меня, — прошептал Викинг, и его дыхание обожгло разбитое лицо Дмитрия. — Глупец. Ты даже не представляешь, с кем связался. Ты думаешь, я злодей? Я — порядок. Я — единственное, что удерживает этот мир от падения в полный хаос. А ты — просто винтик. И если ты сломаешься, я найду другой.

Он разжал пальцы, и голова Дмитрия глухо, безвольно стукнулась об пол.

— Уберите его, — бросил он через плечо.

В комнату тут же вбежали двое дюжих охранников. Они подхватили полуживого, окровавленного Дмитрия под руки и поволокли прочь, оставляя на чистом полу тёмный, липкий след. Викинг вытер разбитые, окровавленные костяшки о белоснежный платок и брезгливо бросил его на пол, рядом с лужей крови. Ольга, которая всё это время стояла в дверях, вжавшись в косяк, бледная как полотно, смотрела на него широко распахнутыми, полными ужаса глазами. Он перевёл взгляд на неё и улыбнулся, той самой улыбкой, которая когда-то пленила её, а теперь казалась оскалом зверя.

— Испугалась? Не бойся. Он сам напросился. Урок должен быть усвоен.

Она ничего не ответила. Только смотрела на кровавое пятно на полу, там, где только что лежала голова Дмитрия, и чувствовала, как в её душе что-то безвозвратно треснуло и раскололось на тысячу острых осколков. Не вера в Викинга — нет, её вера в него была непоколебима. Это было что-то другое. Её вера в правильность своего собственного выбора. В то, что она, предав Аню, предав всех, поступила правильно, выбрав сильную сторону. Теперь эта вера дала глубокую, кровоточащую трещину. И эта трещина с каждым ударом сердца становилась всё шире.

Глава 17

Ключи к свободе

Дмитрия бросили в его комнату. Дверь с глухим, окончательным стуком захлопнулась за его спиной, и он услышал, как с той стороны лязгнул засов, запирая его в этой бетонной коробке. Он рухнул на пол, не в силах удержаться на ногах, и ударился плечом о холодный, жёсткий бетон. Острая боль пронзила всё тело, заставив его застонать сквозь стиснутые зубы.

Он лежал на полу, не в силах пошевелиться. Каждый, даже самый маленький вдох отдавался острой, кинжальной болью в сломанных рёбрах, словно кто-то вонзал ему в бок раскалённую спицу. Лицо превратилось в сплошную кровавую маску: нос был сломан и смещён в сторону, из разбитых губ сочилась кровь, смешиваясь с пылью на полу, левый глаз заплыл и почти не открывался. Правая рука, там, где Викинг сдавил запястье, горела огнём и распухла, пальцы не слушались. Колено ныло тупой, пульсирующей болью, отдаваясь во всей ноге.

Он потерял счёт времени. Сколько он пролежал вот так, на холодном, жёстком полу, глядя в серый, грязный потолок? Час? Два? Вечность? Время потеряло смысл, превратилось в вязкую, бесконечную субстанцию, наполненную только болью и тьмой. В комнате было темно и невыносимо холодно. Ноябрьский мороз пробирался сквозь щели в окне, рисовал на стекле ледяные узоры и заставлял его дрожать. От его дыхания в воздухе поднимался слабый пар. Где-то далеко, за стенами лагеря, в лесу, выла собака. Или это ему только казалось, и этот вой звучал лишь в его измученном сознании.

Он проиграл. Полностью и безоговорочно. Он был слаб. Слаб, глуп и самонадеян. Он думал, что сможет защитить своих людей, свою семью, свою Аню. А на деле он не смог защитить даже самого себя. Он лежал здесь, избитый, сломленный, беспомощный, словно загнанный зверь, пока его люди страдали. Аня где-то там, в лапах этого чудовища или того, к кому он её отправил. И он ничем, абсолютно ничем не мог ей помочь. Эта мысль была страшнее любой, даже самой мучительной боли. Она жгла его изнутри, разъедала душу, лишала последних сил.

Он не знал, сколько ещё пролежал вот так, проваливаясь в тяжёлое, лихорадочное забытьё и снова выныривая из него от приступа боли. Время превратилось в бесконечную, тёмную реку, по которой его несло без вёсел и паруса.

Вдруг в тишине раздался тихий, едва уловимый скрип. Дверь приоткрылась, впуская в комнату узкую полоску тусклого света из коридора. В комнату бесшумно скользнула тень. Дмитрий напрягся, его мышцы, несмотря на боль, инстинктивно свело судорогой. Он ожидал нового удара, нового унижения, возможно, даже смерти.

— Тихо, Дим. Это я, Илья.

Голос был приглушённым, торопливым, полным тревоги. В темноте вспыхнул на мгновение маленький, дрожащий огонёк зажигалки, осветив усталое, осунувшееся лицо Ильи. В его глазах, обычно спокойных и непроницаемых, сейчас читалась смесь страха, вины и какой-то отчаянной решимости.

— Слушай меня внимательно, — зашептал он, опускаясь на корточки рядом с Дмитрием. — У тебя очень мало времени. Ты и твои люди должны уйти. Сегодня. Сейчас. Пока он не решил, что вы слишком опасны, чтобы оставлять вас в живых.

— Зачем… тебе это? — прохрипел Дмитрий, с трудом ворочая распухшим, непослушным языком. Каждое слово давалось ему с усилием, царапая пересохшее горло.

Илья горько усмехнулся, и в его усмешке не было ни капли веселья. Только бесконечная усталость и отвращение к самому себе.

— Я устал, Дим. Устал быть палачом. Устал выполнять его грязные приказы. Я не знал, что он и детей туда отправит. Я думал, только… только тех, кого не жалко. Бродяг, слабых, бесполезных. Но дети… Паша и Яна. Это слишком. Даже для меня. — Он замолчал, переводя дыхание, словно собираясь с силами для самого страшного признания. — Твою Аню я