Крушение Турмфальке - Сергей Дмитриевич Трифонов

вторую – ты. Всё, командуй. Я поехал. Хотя нет, постой… А если они незаметно подтянутся раньше и начнут штурм, пока мы их в шахтах искать станем, что тогда? Тогда они вызовут транспортные самолёты, захватят наши трофеи, оставят группу прикрытия, чтобы нас боем связать, а сами помашут нам ручкой. Нет, брат, так дело не пойдет. К шахтам вышлем разведгруппы, вдоль шоссе установим посты наблюдения с рациями, а их встретим здесь. Давай, формируй усиленные разведгруппы.

Полковник, командир танкового полка, встретил Савельева, как и положено, по-фронтовому. В кабинете уже был накрыт стол, сияющий свежими помидорами и малосольными огурчиками, дымилась варёная картошечка, в тарелках аппетитно розовело мастерски нарезанное сало, холодными слезами плакала бутылка «Московской».

Савельев, оглядев яства, только с горечью развёл руками.

– Рад бы, товарищ полковник, но не могу, дело очень серьёзное у нас намечается, – он кратко поведал полковнику суть этого дела.

– Да, брат Савельев, ну и дела! – Полковник всё же налил в стаканы родной и кристально чистой. – Ну, давай, будь здоров!

Медленно выцедив по-танкистски настоящий напиток, достойный истинных мужей, а не какой-то там захудалый немецкий шнапс, полковник занюхал кусочком хлеба и положил его обратно на тарелку.

– Вот что я тебе скажу, подполковник. В этой операции, как ты сам понимаешь, танкам участвовать несподручно, пехота нужна. А у меня её хрен да ни-хрена. В разведроте сорок человек, двадцать – взвод связи, столько же сапёров. Связистов я тебе не дам, там одни дети двадцать шестого и двадцать седьмого годов рожденья, а разведчиков и сапёров забирай, ребята тёртые. Транспорт я дам.

Савельев поблагодарил полковника, пообещав, в случае удачи самолично тому дырку в мундире для ордена просверлить. Договорились, что танкисты прибудут в хозяйство Савельева к двадцати двум часам.

32

В ноябре сорок пятого Баур оказался во внутренней тюрьме на Лубянке. Начались изнурительные ночные допросы. Менялись следователи, но не менялась, по мнению Баура, бессмысленность содержания допросов. От него требовали подтвердить факт бегства Гитлера из Берлина. Баур всё отрицал. Его лишили медикаментозных средств, прекратились врачебные осмотры, ухудшилось питание. В конце декабря на одном из ночных допросов он предстал перед генерал-лейтенантом Кобуловым.

– Что, Баур, плохо? – На лице генерала играла брезгливая усмешка. – Мы пошли вам на встречу, подлечили, кормили на убой, а вы, как последняя скотина, продолжаете водить следствие за нос. Все обитатели бункера рейхсканцелярии, я подчеркиваю, все, признались в побеге Гитлера и подтвердили ваше активное участие в его организации. Только вы продолжаете упорствовать.

– Господин генерал, – устало промолвил Баур, – всё, что я знал, написал, у ваших людей пятьсот страниц моих воспоминаний. Мне нечего дополнить. Хотите верить в побег фюрера – верьте, это – ваше право. Но я не организовывал его побега, никаких самолётов для этого не выделял, прощался я с фюрером, а не с его двойником.

Кобулов поднялся со стула, бесшумно прошёлся по камере и буравящим взглядом упёрся в глаза Баура.

– Ты у меня всё равно запоёшь. Нет, скорее запищишь, словно резаный баварский поросёнок, когда мои люди поговорят с тобой серьёзно. Они быстро убедят тебя в том, что наше терпенье не безгранично. Постепенно в Германию станут возвращаться из плена солдаты, офицеры и генералы, и только ты, Баур, будешь долго и медленно гнить в камере, пока не сдохнешь, словно тюремная крыса.

Генерал ушёл, а в камере появились два здоровых надзирателя с резиновыми дубинками. Впервые за время пленения Баура избили. Били, правда, так себе, без энтузиазма, видимо, предупреждённые, чтобы просто попугать фашиста. Слегка досталось мягкому месту и спине. Баура душила обида и ненависть к русским.

Этой же ночью его вернули в Бутырку. А к полудню следующего дня перед майором Зотовым лежало агентурное донесение.

«Агентурное донесение агента Вернера от 30 декабря 1945 г.

Секретно 30.12 1945 г.

Избитый Баур не спал всю ночь. После допроса он сообщил следующее.

Его впервые занимает вопрос о том, что он прощался не с самим Гитлером, и что был ли этот человек сожжен. Он спрашивает себя, могли ли его подменить? Если это было так, то с Бауром разыграли комедию. Его озадачивает мысль, что такому доверенному человеку, каким он был у Гитлера, до конца не доверяли. Баура оскорбляет, что его могли обмануть. Теперь он сам сомневается, и эти сомнения его мучают. Он беспомощен в разрешении этого вопроса. Он желает лучше умереть, чем разобраться в этих мыслях.

В аргументации о действительной смерти Гитлера Баур не исходит из того, что он сам в этом убеждён. Своё заключение он делает, исходя из фактов второстепенного значения. Во-первых, Баур говорит: “Если бы Гитлер улетел, то обязательно со мной. За всё время он только раз доверился другому пилоту”. Если Гитлер улетел с другим пилотом, то он принимает это за недоверие по отношению к нему. Уже по этой причине он старается этому не верить.

Следующим важным аргументом у него является то, что, без сомнения, жена Гитлера осталась там, умерла и была сожжена. В этом факте он не сомневается. Он считает невозможным, чтобы Гитлер оставил там свою жену и ребёнка, которого она ждала.

Третий факт: Геббельс и Борман сказали ему, что Гитлер застрелился и уже сжигается. При этом он удивился только тому, что Гитлер не воспользовался своим очень хорошим пистолетом. А стрелялся из армейского “вальтера”. В самом же факте самоубийства он не сомневался.

Обращает внимание тот факт, что до сих пор у Баура никаких сомнений не было в этом деле, а сейчас его уверенность исчезла и он полон сомнений.

Он тяжело воспринимает упрёк следователей в том, что в своих показаниях он ставит себе целью вместо ясности внести во все вопросы побольше путаницы. Он просил доказать ему, что он лгал хоть один раз.

Перевели: Суляев…

Верно:…»

Майор Зотов потёр от удовольствия руки. «Ничего, – мысленно ликовал он, – ничего, морда фашистская, не таких кобелей обламывали! Скоро совсем мягеньким станешь». Но радоваться он поспешил. Сутки спустя ему доложили: Баур объявил голодовку. Зотов немедленно вызвал пленного на допрос.

– Генерал, – начал он без своей обычной садистской улыбочки, – голодовки в местах заключения запрещены законом. Предупреждаю, в случае её продолжения вы будете осуждены и продлите свой плен минимум на три года.

Голодовку Баур прекратил, но состояние подавленности, унижения, безысходности довели его до готовности к самоубийству, о чём он ляпнул сокамерникам. Вскоре перед следователем Зотовым лежал новый документ.

«Помощнику начальника Бутырской тюрьмы

Подполковнику тов. Колтунову

от старшего по корпусу старшины Полетаева

Рапорт

Доношу, что 14.02.1946 г. в 14