Бухта Севастополя - Александр Александрович Тамоников

— Они все еще живы там, — первое, что сказала Татьяна, когда Богданов вошел в столовую, которая сейчас больше походила на пчелиный улей. Много курили, много говорили. На столах лежало все что угодно, кроме тарелок и приборов. Какие-то вещи, инструменты, чертежи. Туда-сюда сновали матросы, военные, гражданские.

— Откуда знаете? — спросил он.

— Водолазы… Вытащить пока не выходит, — коротко пояснила девушка.

Вячеслав кивнул.

Первым делом ему нужно было добраться до свидетелей катастрофы. Раненые были в госпитале, там работал Рябов. Этот точно разговорит кого угодно. Сам Богданов лучше пока побудет здесь. Он осмотрелся, пытаясь найти взглядом Проценко. Но того нигде видно не было. На катере Вячеслав с вахтенным так и не смог переброситься парой слов — ушей было многовато.

— Там Владислав Проценко, — коснулась его локтя Татьяна. — Он был на верхней палубе во время взрыва. Представляете, все помнит и не путается, поговорите с ним? Я так поняла, что вы же будете все это расследовать?

Глаза Татьяны были красными и воспаленными от недосыпа и стресса, но она смотрела в лицо оперативнику так требовательно, что еще немного, и могла бы начать кричать.

— Кто вам это сказал? — мягко спросил Богданов.

— Опыт. Такие, как вы, всегда на месте катастроф и всегда расследуете. Сидите сначала тихо, смотрите, слушаете, следуете за всеми, а потом оказывается, что вы или дирижеры всего происходящего, или самые главные.

— Понятно. Я просто обычный оперативник на службе, Таня. Не нужно воображать себе лишнего. — Вячеслав почти не соврал. Он подошел к столу, куда тянула его Татьяна, и поздоровался с группой.

Владислав Проценко. Тоже Славка. Почти тезка, можно сказать. Вахтенный матрос. Двадцать девять лет. Успел повоевать, участвовал в обороне Севастополя. Был взят в плен на мысе Хрустальный, в печально знаменитой тридцать пятой батарее, но ему повезло. Грузовик, в котором их везли в концлагерь, отбили партизаны. Выжил, получив несколько ранений.

Проценко рассказал все это сам. Почему-то он тоже решил, что Богданов здесь самый главный. Он, а не командир группы, которого, кстати, за столом не было.

— Слава, что ты помнишь? По минутам, — спросил Богданов.

Он достал блокнот, скорее для успокоения тех, кто сидел за столом. Записывать не было нужды, их учили быстро запоминать большие объемы информации. Владислав сделал вдох, словно вот-вот собирался начать рассказывать, но внезапно у него сильно пошла кровь из носа, и он бы так и упал на пол, если бы Вячеслав не подхватил матроса.

— Понятно, едем в больничку, — пробормотал себе под нос Богданов и попросил юнгу, что помогал в оперативном штабе, быстро найти им машину для доставки раненого в госпиталь.

Глава третья

Тем временем в госпитале Геннадий Рябов вел свою игру. Новые пострадавшие от трагедии в порту поступали почти каждый час. Диагнозы в основном были следующие: кессонная болезнь, переломы, ранения средней тяжести и ожоги. Странное дело: получить ожог, будучи в воде. Но моряки подтвердят, пожар в трюме корабля — это очень страшно. Пользуясь тем, что в этом хаосе никто особо не обращал на него внимания, Рябов обошел территорию, проверил все входы и выходы, нашел место, где собирались любители покурить, прячась от медперсонала, и даже успел завязать несколько полезных знакомств с охранниками и санитарами. Это было не так сложно.

Атмосфера вокруг царила тяжелая. Оформившись, оперативник узнал, в какую палату его определят. Уставший, явно не спавший уже не первые сутки хирург заглянул в бумаги, которые принес с собой оперативник, кивнул, видимо признал, что да, с такими ранениями ему в самом деле неплохо бы подлечиться, и выдал назначение. Добавил, что он Рябова вести не будет, из Москвы приедет новый врач. Конечно, обычно это делалось по-другому. Если хватало времени подготовить полноценную легенду, в больнице или военном госпитале, как сегодня у оперативников, был свой человек, который мог прикрыть. Но в этот раз времени не хватило. Потому и подготовили облегченный вариант внедрения в больницу — старые раны. Очень удачно, что Рябову не досталось места в палате и его определили в один из коридоров. Пока он просто слушал.

Вводных данных особо не было. Первым делом Рябов запомнил всех моряков с корабля и уже определил для себя тех, с кем нужно будет наладить контакт.

— Стучат, постоянно стучат, — неожиданно сказал один из морячков-«маслопупов», тех, кто работал в инженерном отсеке. У молодого матроса была забинтована голова, а сидел он так тихо, что Рябов даже не сразу заметил его.

— Куда стучат? — заинтересовался Геннадий.

— В стенку стучат.

Рябов сходил в столовую и после непродолжительного спора выпросил стакан горячего сладкого чая. Принес его матросу и сел рядом на койку.

— Держи, ты с линкора?

Матрос перевел на Рябова взгляд и кивнул.

— С него. Видел, как тонул? А я внутри был. Вот клянусь тебе: Мишка-огонек меня за руку схватил и вытащил из трюма, а я ведь слышал, как стучат. Перед тем как завыла сирена, стучали!

— Кто же тебе в стену-то стучал? Русалки, что ли?

— Да какие русалки, я тебе говорю, стучали. Прямо стук был сильный. А потом взрыв. И я бы точно утонул, если бы не Мишка.

Матрос снова уставился перед собой, и тут на плечо оперативника кто-то положил руку:

— Пусть отдохнет. Если уж ему Мишка померещился, он тебе точно ничего не скажет.

Пожилой мужчина, в больничной пижаме и с рукой на перевязи, вздохнул.

— А вы знакомы?

— Так вместе в инженерном службу несем.

— Значит, тоже с линкора, да? Красивый, говорят, был. — Рябов добавил в голос мечтательности, как если бы сам мечтал служить на таком корабле.

— А ты сам-то моряк?

— Да нет, летчик я, — отозвался Геннадий, — вот старые ранения вдруг заели, написали направление, а тут такое. Расскажу у себя в Воронеже — не поверят.

Рябов назвал город, который хорошо знал и в котором имелось летное училище, специально на случай, если совпадет так, что рядом будет кто-то из Воронежа.

— Не был никогда.

— А что за Мишка-огонек?

— Да призрак наш местный, ты не думай, мы тут не чокнулись все, но сам знаешь, в такое сложно не поверить, с десантного катера он был. Юнга, напросился на судно, три года себе накинул, сказал, что восемнадцать годков, а ему всего пятнадцать было. Катер подорвали потом около Омеги. Но бывает так, что стоишь куришь, а рядом паренек появляется светленький и