Бухта Севастополя - Александр Александрович Тамоников

— Понимаю, — кивнул Рябов.

— Говорят, что приходит на помощь тем, кто ему огонек давал и кто служит честно.

Старый матрос посмотрел по сторонам, а потом, понизив голос, добавил:

— Только, понимаешь, я же тоже был в трюме в тот момент. Перед взрывом. И там правда стучали.

— Да ну, кто же стучать-то будет снаружи? — Рябов покопался в кармане и, достав портсигар, который тоже был частью его образа, — окопное творчество, сделан из куска обшивки подбитого самолета, — протянул матросу. Тот с благодарностью взял несколько папирос и сунул в карман пижамы.

— Я звук, с которым мины стукаются о борт, хорошо знаю. Считай, всю войну на железках проходил. Это звук другой совсем. Тук-тук. И потом не дышишь. Отойдет или жахнет. А тут другой стук был, хоть ты тресни, другой.

— А какой именно?

Моряк пожал плечами:

— Постукивали прямо. Знаешь, четыре раза, как будто заклепки снимали. Вот можешь меня дураком считать, да кем угодно считай, но я инженером всю жизнь служил. От того, сумеешь ли ты на слух определить, как работает двигатель и как обшивка корабля ходит, дышит, она как живая, постоянно издает разные звуки, так вот, от этого наша жизнь зависит, понимаешь? И я тебе точно могу сказать — кто-то живой к нам стучался.

— Так зачем стучаться? — изобразил недоверие Рябов.

— Так может, крепили что?

Матрос пожал плечами, но тут его сослуживец начал стонать и заваливаться на бок, и старик, подсев к нему, стал бормотать что-то успокаивающее, забыв про любопытного «летчика».

Тем временем в госпиталь приехал новый доктор. Словно волна, по этажам пошел слух, что светило прибыло из Москвы и может помочь даже совсем безнадежным. Тем, кого положили в палаты наверх. Как уже понял Рябов, именно туда клали бедняг, у которых не было шансов выйти из госпиталя. В таких местах информация распространяется очень быстро. Но она так же быстро теряет свою достоверность, и понять, что из нее правда, а что наросло по пути, через несколько дней будет практически невозможно.

Гена это отлично знал. Но ему повезло, потому что доктора он увидел сразу, одним из первых, когда тот только вышел из машины.

Высокий, худой, выправка военная, но у кого из тех, кто сейчас находился на территории госпиталя, ее не было. Ходит чуть подволакивая ногу, хромота почти незаметная, но человек, который умеет составлять словесные портреты, ее увидит. Южанин, поэтому уже полностью седой, в этом регионе визуальная молодость и яркая, горячая красота сохраняются недолго.

Медсестры, словно стая кумушек, сбились у входа и уже успели обсудить, что, судя по тому, что утром говорилось в операционной, новый главврач не женат. Раньше служил в Севастополе, потом, кажется, уехал куда-то еще южнее, много путешествовал, ранение, контузия, в общем, обычный набор советского военного врача. Но было в нем что-то такое, что Рябову даже не бросилось в глаза, скорее он учуял это на уровне подсознания, интуиции. Как волки чуют друг друга на огромном расстоянии.

Новичок, похоже, либо раньше работал в спецструктурах, либо все еще работает. Рябов решил приложить все усилия, чтобы «записаться» к новому доктору на прием. Следом за врачом прибыла еще одна машина. В ней сидели юнга и Богданов. Вместе они буквально тащили человека без сознания. На всякий случай хорошо запомнив его лицо, Геннадий решил позже приглядеться к раненому и тут же поздравил себя с этим удачным решением. Потому что кто-то из экипажа линкора, узнав матроса, ахнул: «А вот и Проценко!»

Тем временем Богданов, передав свидетеля в госпиталь, заметил, что Рябов смотрит на него, и дал сигнал не спускать глаз с раненого. Сам он готовился к встрече еще с одним членом группы. Юра Павленко должен был как раз работать по итальянской делегации. По правилам вместе с такими группами всегда должен находиться кто-то из КГБ. В этот раз именно роль Павленко была определена сразу — работает с группой, путается у них под ногами, мешает, если понимает, что это нужно, а самое главное — не спускает с них глаз ни днем ни ночью. Очень здорово было то, что Юра неплохо владел итальянским языком.

Планировалось, что они прибудут позже, но Кузнецов еще на служебной квартире доложил, что делегация уже прибыла несколько часов назад и оперативник с ними. Выйти на связь в положенное время Павленко не смог, но, увидев Богданова в оперативном штабе, куда тот сразу же вернулся, подошел поздороваться. По легенде, которую разрабатывали в спешке, они были знакомы.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что оперативники заняли общий стол, пока обе делегации комиссии — советская и итальянская — знакомились друг с другом. Итальянцев было пять, хотя планировалось десять человек. И с ними единственная девушка — переводчик. Павленко было не узнать. Богданову всегда нравилось с ним работать в том числе и потому, что, где бы ни оказывался Юра, он каким-то образом умудрялся создать вокруг себя атмосферу спокойствия, даже в самых тяжелых ситуациях. Когда было не продохнуть, именно Павленко умел быстро наладить быт, найти неплохое место для базы, собрать все необходимое для работы, а если в группе начинались разброд и шатания, то достаточно было посмотреть на спокойного, расслабленного оперативника, как тут же хотелось привести в порядок мысли, собраться и выдохнуть.

Но влияла то ли общая атмосфера, царящая в городе, то ли осознание того, что именно сейчас там, возможно, остался мизерный шанс спасти оставшихся под водой… Юра был собран и напряжен. Как будто он готовился прыгать с парашютом, хотя… хотя даже при прыжках с парашютом он был гораздо спокойнее.

— Что случилось, спрашивать бесполезно? — поинтересовался у него Богданов и добавил с легким нажимом, развернувшись спиной к обеим группам, и советской, и итальянской, так, чтобы никто не смог прочитать по губам то, что он хотел сказать: — Может, есть что-то, о чем я еще не знаю?

Павленко не успел ничего ответить, как им снова помешали. В этот раз — вице-адмирал, главком Черноморским флотом Виктор Александрович Пахоменко. Все это время он находился на воде, лично наблюдая за ходом спасения линкора, и казалось, что только что сошел на берег.

Вице-адмирал был фигурой интересной. Военный моряк, неоднократно участвовал в боевых действиях, выходил в море, не только командовал, но и сам держал в руках оружие, человек действия. Сразу бросилось в глаза, что утрату линкора он принял на свой счет. И понимал, что, скорее всего, больше ему не стоять у штурвала