Дальше живут драконы. Том 1-2 - Александр Афанасьев

день Ван Ха Дык сошел с речного трамвая — вся столица была пронизана искусственными каналами с очень грязной водой — и решил пройти путь до своей конторы на втором этаже колониального здания. Но перед этим — он зашел в кофейню по пути, насладиться лаотянским горным кофе и страхом владельца кофейни — тоже вьетнамца-беженца. Понятно, что за кофе и рогалики он не платил…

Удивительно, но Ван Ха Дык, лично расстрелявший более ста человек, участвовавший в операции Феникс — не считал себя плохим человеком. Просто есть работа, которая должна быть сделана, вот и все. Падение Сайгона началось с того, что монах Тхить Куанг Дык сжег себя на улице[187]. Если бы этого монаха вовремя расстреляли — ничего бы не было.

Вот он и расстреливал. Он прекрасно понимал, что большая часть из тех кого пытали и убивали его товарищи в полицейских застенках были невиновны — но их жертвы нужны были для того чтобы внушить народу послушание и убежденность в бесполезности борьбы. Американцы не понимали этого. Их концепция вины и наказания совершенно не годилась в условиях войны, где враг виновен уже тем, что он враг. И больше ничего для вины не требуется.

А потом он понял, что из его положения можно много чего извлечь и для себя. Кем он был? Сыном мелкого чиновника, писца — который научил сына грамоте и это было все, что он мог сделать. Но в полиции он стал тем, кто распоряжается всем, даже жизнью и смертью других людей. И плата за это была весьма невысока — кто-то должен был делать грязную работу…

Выпив кофе он грозно посмотрел на хозяина заведения. Тот все правильно понял и оказался у столика с пачкой мятых батов. Ван Ха Дык небрежно засунул деньги в карман и вышел из кафе…

Контора его — была старомодной, с вентилятором на потолке вместо кондиционера, бамбуковыми занавесями — неосознанно, он воспроизводил интерьер своего кабинета, который вынужден был оставить за два дня до падения Сайгона. Зайдя в кабинет, он огляделся — все ли предметы на месте, французы в свое время научили их определять, был ли кто в помещении по «трем линиям». Все предметы были на месте и тут — он уловил движение за спиной. У него был опыт на такие случаи, но его было недостаточно.

— Это ты…

Невысокий, замурзанный, похожий на рикшу человечек стоял у него за спиной. Ван Ха Дык знал, что пока он дотянется до оружия — тот успеет убить его несколько раз. С ниндзя — лучше было не играть в игры, кончалось это всегда плохо.

— Давно тебя не было видно.

Ниндзя…

Ниндзя, разбившись на разные группировки, были обычным делом в Азии, таким же, как время от времени приходящие муссоны. Те из них, что не пошли в услужение правительству или отдельным людям в правительственных кругах — занимались контрабандой и нанимались за деньги на разовые или постоянные услуги к разным преступным группировкам.

Разницей было то, что если обычные преступные конгломераты Азии относились к своим членам как к расходному материалу — то ниндзя всегда помогали своим, и в тех редких случаях, когда кому-то удавалось убить ниндзя — жестоко мстили. С ними опасно было связываться.

Ван Ха Дык впервые столкнулся с ниндзя, когда арестовал одного, не зная что тот ниндзя — а потом был вынужден отпустить. Потом, уже имея связи с ниндзя он не раз передавал деньги и приказы совершить те или иные политические убийства. Жертвами почти всегда становились высокопоставленные буддисты в монастырях, которые собирали деньги против войны и пропагандировали. Но от некоторых заказов ниндзя отказывались наотрез.

— Я был далеко…

Ван Ха Дык осторожно нажал коленом педаль — эта педаль беззвучно выдвигала ящик, в котором лежал револьвер Смит-терьер. Этот револьвер ему подарил сам Зыонг Ван Минь[188]. Тридцать второй калибр, не такой мощный, как тридцать восьмой — он привык к нему, с ним очень удобно расстреливать…

Но скосив взгляд, он не обнаружил там револьвера.

— Это ищешь?

Брат держал в руках его револьвер.

Молчание.

— Что тебе нужно?

Брат откинул барабан и выкинул из него патроны, после чего бросил бесполезный револьвер на стол, он упал с глухим стуком. Ящерка на стене — испугавшись, юркнула в трещину и исчезла

— Генерал Тахачиро Исии. Где он?

— Я не знаю.

— Ты лжешь.

…

— Ты поставлял генералу заключенных для опытов. И сейчас продолжаешь поставлять

— Но я, правда, не знаю.

Брат внезапно выкинул руку — в ней был какой-то порошок. Порошок попал в лицо и ноздри бывшего начальника полиции — и у него потемнело в глазах.

Пришел в себя Ван Ха Дык, стоя на табурете, а на шее у него была петля. Брат стоял напротив и равнодушно наблюдал за бывшим вьетнамским полицейским.

— Где Тахачиро Исии?

— Он меня убьет!

— Если ты скажешь, он умрет. Если нет, умрешь ты.

— Хорошо…

Когда Ван Ха Дык закончил говорить, брат пнул табурет и принялся наблюдать, как бывший вьетнамский полицейский, хрипя, старается избавиться от петли…

Джунгли, Центральный Индокитай. 28 июня 1979 года

Родиной снайперской войны следует считать не англо-бурскую войну, как многие думают — а куда более раннюю американскую гражданскую. Именно тогда — впервые на мушкетах появились еще очень примитивные оптические приборы. Но и там и там — были большие расстояния, видимая линия до цели. В Кохинхине было всё совсем иначе.

В Кохинхине если ты хотел быть снайпером, ты должен был иметь, прежде всего, терпение и волю. Терпение переносить непереносимое. Ты маскировался и уходил от базы на день, неделю, две. Ты скрывался в джунглях или в траве среди змей и прочих хищников. Расстояния для стрельбы были небольшие — но это означало то что пехотинцы противника могли обнаружить твою позицию, и подавить огнем, а то и захватить в плен. В плену снайпера всегда ждала смерть, чаще всего после жестоких пыток — так солдаты противника вымещали свой страх. Питаться приходилось тем чем найдешь на месте, гадить — чаще всего под себя.

Капитан-лейтенант Воронцов снайпером не был, но стрелять умел хорошо. Ему нужно было сделать всего один точный выстрел в человека, который ничего не будет подозревать, и когда нет войны. Оправданием этого было то, что человек этот — погубил наркотиками уже тысячи человек, и мог погубить десятки и сотни тысяч, если его не остановить.

Хуже всего было то, что ни о