Жаркая зима - Сергей Иванович Зверев

— Двадцать человек пехоты, один бронетранспортер. Противник — предположительно от восьми до десяти профессионалов высокого класса. Это не просто наемники, это бывшие военнослужащие спецподразделений, прошедшие горячие точки. Они заняли круговую оборону, используя особенности местности. Часть сил — в ангаре, который дает укрытие от огня прямой наводкой и позволяет вести фланкирующий огонь. Часть — на крышах техпостроек: оттуда отличный обзор и сектор обстрела. Часть — непосредственно под самолетами, используя стойки шасси и ниши как готовые фортификационные сооружения. Снайперы контролируют все подходы с вероятностью поражения цели первым выстрелом не менее восьмидесяти процентов на дистанции до четырехсот метров.

Он обвел указкой предполагаемые позиции.

— Мы будем наступать по открытому пространству. Укрытия на маршруте: бетонные блоки у восточной границы стоянки, цистерна топливозаправщика — но она может сдетонировать при попадании, брошенный «Урал» без двигателя. Первая перебежка от исходного рубежа до блоков — двадцать пять метров. Вторая — сорок метров до цистерны. На этих дистанциях снайперы будут стрелять без промаха, если мы не подавим их огнем.

— Потери? — полковник задал самый тяжелый вопрос.

Соболев помолчал, глядя на карту, потом поднял глаза.

— Прогнозирую: трое-четверо убитых, семь-восемь раненых в первые десять минут боя. Это минимальные потери при условии, что бронетранспортер успеет подавить снайперов до того, как они нанесут урон. Если бронетранспортер подобьют из гранатомета на подходе, потери возрастут кратно. Если диверсанты применят осколочные гранаты из подствольников при подходе пехоты на близкую дистанцию — еще плюс два-три раненых.

Полковник перевел взгляд на начальника штаба.

— Твое мнение?

Подполковник, до этого хранивший молчание, заговорил тихо, но веско:

— Риск огромен. Но другого выхода я не вижу. Если мы не атакуем сейчас, диверсанты подорвут самолеты — это вопрос времени, возможно, минут. Если атакуем — можем потерять людей, но сохраняется шанс спасти технику. С военной точки зрения три стратегических ракетоносца стоят жизней двадцати солдат. Это жестокая арифметика, но мы на войне.

— А если диверсанты взорвут самолеты в процессе боя? — спросил полковник. — Когда наши уже будут рядом, в зоне поражения?

Начальник штаба помолчал, обдумывая ответ.

— Тогда потери будут еще больше. Взрыв трех «Белых лебедей» с полными баками керосина — а это около ста семидесяти тонн топлива на каждом — вызовет пожар площадью в несколько гектаров и температуру в эпицентре свыше тысячи градусов. В радиусе пятисот метров все живое будет уничтожено. Это и наши бойцы, и бронетранспортер, и часть ангаров, и, возможно, соседние стоянки с техникой. Но и террористы тоже погибнут — им не уйти.

— Значит, риск есть в любом случае, — подытожил полковник.

— Да, — подтвердил начальник штаба. — Риск есть всегда. Вопрос в том, какой риск мы считаем оправданным.

Полковник отошел от карты, прошелся по комнате. Три шага до глухой стены, увешанной наградными вымпелами части, разворот, три шага обратно. Он вспоминал Афганистан, 1987 год. Его взвод попал в засаду в «зеленке» под Кандагаром. Тогда он, молодой лейтенант, принял решение атаковать превосходящего по численности противника, чтобы вырваться из огневого мешка. Потерял четверых, но вывел остальных. Потом была Чечня, 2000-й. Полк попал под минометный обстрел на марше. Он приказал рассредоточиться и продолжать движение, хотя устав требовал занять круговую оборону. Потеряли двоих, но спасли колонну с боеприпасами. Сейчас ситуация была иной — он отвечал не только за жизни солдат, но и за стратегические самолеты, от которых зависела безопасность целого региона.

— Что говорит Центр? — спросил он, останавливаясь у стола.

Офицер связи, до этого молча слушавший переговоры по защищенному каналу, ответил:

— Центр советует ждать группу «Филин». Он настаивает на том, что спецназ ГРУ справится с задачей более эффективно и с меньшими потерями.

— Центр не видит того, что вижу я, — полковник повысил голос. — Там сидят в теплых кабинетах в Москве, смотрят на карты с задержкой в несколько часов. Они не слышат, как тикает таймер на взрывчатке под крылом «Лебедя». Мы здесь. Мы чувствуем этот холод, этот снег, это время, утекающее сквозь пальцы.

— Товарищ полковник, — начальник штаба понизил голос почти до шепота, чтобы не слышали остальные, хотя в помещении все и так стояли рядом. — Если мы не нарушим приказ и диверсанты взорвут самолеты, будет трибунал. Не мне — вам. Но я не об этом. Если мы ничего не сделаем, я не смогу смотреть в глаза женам и детям тех летчиков, которые могли бы летать на этих машинах.

Полковник остановился у карты, взял красный фломастер и жирно обвел стоянку номер семь.

— Капитан Соболев, — произнес он. — Доклад по плану атаки. Подробно, по фазам.

Соболев выпрямился, расправил плечи под тяжестью бронежилета.

— План состоит из трех фаз. Фаза первая: выдвижение и огневое подавление. Бронетранспортер выходит на огневую позицию в трехстах метрах восточнее стоянки, используя в качестве укрытия складку местности, — там естественный пригорок, за которым нас не видно с крыш техпостроек. Задача — подавить снайперов на южной и северной крышах. Огонь ведется осколочно-фугасными снарядами по площадям, не прицельно, чтобы не дать им вести ответный огонь. Одновременно пехота начинает выдвижение.

Фаза вторая: сближение и закрепление. Пехота делится на две группы по десять человек. Первая группа выдвигается перебежками к крайнему левому самолету. Укрытия на маршруте — бетонные блоки, цистерна, остов «Урала». Задача — закрепиться у стоек шасси и вступить в огневой контакт с диверсантами, находящимися под фюзеляжами. Вторая группа тем временем обходит стоянку с юга и заходит к ангару. Задача — блокировать выходы из ангара и зачистить его при поддержке огня бронетранспортера.

Фаза третья: зачистка и блокирование. Если удается выбить диверсантов из-под самолетов, они отступят либо в ангар, либо в коллектор. В любом случае мы блокируем оба выхода и дожидаемся подхода спецназа для окончательной зачистки. Сами в коллектор не лезем — там растяжки и узкие проходы, где мы потеряем людей без шанса на успех выполнения операции.

— Время на атаку? — уточнил полковник.

— Тридцать-сорок минут на первые две фазы. Если диверсанты окажут серьезное сопротивление в ангаре — до часа. Больше времени у нас не будет — либо мы их выбьем, либо они подорвут самолеты.

— Потери?

Соболев снова помолчал, потом назвал цифры:

— Прогнозирую от трех до пяти убитых, от восьми до двенадцати раненых различной степени тяжести. Из двадцати бойцов, ушедших в атаку, боеспособными после боя останутся не более восьми-десяти. Это оптимистичный прогноз при условии, что бронетранспортер не будет подбит в первые минуты.

Полковник кивнул, принимая информацию.

— Бронетранспортер сможет подавить снайперов?

— Сможет, — уверенно ответил Соболев. — Тридцатимиллиметровая пушка имеет скорострельность