За час до взрыва - Александр Александрович Тамоников

– Механизм, – произнес он глухо, и слово прозвучало в ледяном воздухе подземелья словно приговор. – Работает. Точный. Как швейцарские часы, сволочи.

Уваров отступил на шаг, осветил фонарем всю поверхность заделки. Она была монолитной, без видимых стыков или технологических швов. Но луч фонаря выхватил интересную деталь: в самом низу у самого пола, почти в тени, из стены выходил и был также тщательно залит бетоном металлический рукав, похожий на толстый кабельный ввод. Диаметр – сантиметров пять. От этого рукава по стене, уже под тонким слоем штукатурки, угадывался невысокий, но явный бугорок, ведущий вверх, к перекрытию потолка. Кабельная трасса. Вероятно, та самая, что питала или контролировала механизм внутри.

Он опустился на корточки, снял перчатку. Холодный, влажный воздух тут же обжег кожу. Он приложил голую ладонь к бетону у самого основания, рядом с кабельным вводом. И тут, сквозь толщу материала, он почувствовал это не только как звук, переданный через кость. Он почувствовал его как вибрацию. Едва уловимую, но абсолютно отчетливую дрожь, идущую из глубины. Ровную, неумолимую, неостановимую. Бетон был жив. В нем тикало чужое, стальное сердце.

Уваров медленно поднялся, надел перчатку. Он посмотрел на Громова, по его глазам, усталым, запавшим, но невероятно острым, стало ясно, что он понял масштаб замысла врага. Он произнес тихо, почти беззвучно, но каждое слово падало в тишину подземелья с весом гири:

– Это не мина, Игорь.

Он повернулся к стене, как будто мог видеть сквозь нее.

– Это, скорее всего, главный механизм их системы. И он уже тикает.

Глава 11

Возвращение из подземелья было похоже на выход из могилы. Яркость предрассветного неба, пусть и затянутого грязной пеленой низких облаков, ударила по глазам после абсолютной тьмы технического коридора. Уваров, шагая впереди Громова по обледенелой сервисной дорожке, машинально регистрировал детали: юго-западный ветер крепчает, его порывы теперь не просто гудели в фермах шлюза, а выли на высокой, вибрирующей ноте, словно настраивая гигантский инструмент для разрушения. Туман над водой рвался на клочья, открывая свинцовую гладь залива, покрытую мелкой, злой рябью. Видимость улучшалась до полутора километров – это была плохая новость. Их укрытие теряло один из ключевых элементов маскировки.

Подошвы сапог по-прежнему передавали едва уловимую, но неумолимую вибрацию, исходящую из толщи бетона. Это уже не было воображением. После контакта со щупом в подземелье Уваров научился считывать этот ритм напрямую, через кость. «Тук-тук-тук-тук-тук… Пауза». Механическое сердце, замурованное в каменной плотине шлюза, отсчитывало секунды. Оно стало физическим ощущением, тактильным подтверждением работы чужой, бесчеловечной логики.

– Консервный ключ, – глухо, сквозь стиснутые зубы процедил Громов, поравнявшись с ним у входа в укрытие. – Заварили, сволочи, на совесть. Арматура внутри, видать, двойного плетения. Взрывчаткой снаружи не возьмешь – рикошетом в залив уйдет, а давление в полости только подскочит. Как они там, внутри, этот механизм ставили – ума не приложу.

– Значит, брать нужно изнутри, – отозвался Уваров, его голос звучал сухо и плоско, как удар по натянутой струне. – Или найти рычаг управления. Любой сложный механизм имеет точку доступа для обслуживания. Они ее наверняка замаскировали, но не ликвидировали.

Он откинул полог палатки, пропуская Громова вперед.

Теплый, густой воздух ударил им навстречу, сменив ледяной сквозняк. Запах – смесь из озона перегруженной аппаратуры, едкой канифоли для пайки, прогорклого машинного масла с бронзовых шестеренок, мокрой шерсти и человеческого пота. Внутри царила напряженная, густая тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом трансформаторов и тихими, ритмичными щелчками метронома, который Смирнова использовала для калибровки частот.

Сержант сидела на своем месте не шевелясь, прильнув к экрану осциллографа с зеленоватым свечением. Ее поза была неестественно застывшей, спина прямая как струна, плечи подняты и напряжены. Пальцы правой руки лежали на клавише акустического передатчика, готовые в любую секунду отправить заранее оговоренный импульс в пучину. Акулов, уже переодевшийся в сухое, но все еще холодное на ощупь обмундирование, сидел на ящике с инструментами. Он методично, с автоматной точностью движений натирал ветошью, смоченной в ружейном масле, свой пистолет, а затем длинный, с узким клинком нож. Его движения были лишены суеты, но в них читалась та особая, звериная сосредоточенность, которая появляется у хищника перед броском. Глаза смотрели в одну точку на стене палатки, но сознание, Уваров это видел, было уже там – в ледяной, черной воде, среди затопленных коридоров и стальных теней.

– Докладывай, Волна, – сказал Уваров, сбрасывая плащ-накидку, с которой осыпались кристаллики льда. Он не стал подходить сразу, давая ей секунду на переключение внимания.

Смирнова медленно, как будто против воли, оторвала взгляд от экрана и подняла голову. Ее лицо в холодном свете лампы казалось высеченным из мрамора – резкие тени под скулами, синева под глазами от двадцати шести часов непрерывной работы. Но в самих глазах, серых и острых, отражалась не усталость, а сосредоточенность, которая появляется в момент фиксации критической, неотвратимой угрозы.

– Майор. Сигнал механизма стабилен. Ритм без изменений: пять циклов по 12 герц, пауза восемь десятых секунды. Амплитуда колебаний незначительно возросла – на три десятых процента. Возможно, прогрев узлов или начало работы вспомогательных систем. Но это… – Она сделала едва заметную паузу. – Это не главное. Взгляните.

Она повернулась и указательным пальцем ткнула в матовое стекло второго экрана – крупнокалиберного указателя кругового обзора. Сейчас на его зеленом мерцающем поле, в узком секторе от двухсот восьмидесяти до трехсот градусов (северо-запад, направление на открытый залив), четко выделялись три яркие, хорошо очерченные отметки. Они не стояли на месте. Они двигались. Медленно, со скоростью не более трех-четырех узлов, но неумолимо, как стрелки часов, приближаясь к центру экрана – к условному изображению шлюза номер один.

– Контакты зафиксированы мной сорок минут назад на дальней границе зоны уверенного обнаружения. – Голос Смирновой был ровным, но Уваров уловил в нем напряжение. – Дистанция первоначального обнаружения – семь километров. Шли тремя кильватерными колоннами, строго за кормой друг у друга, чтобы минимизировать акустический профиль. Держались в акустической тени от подводной каменной гряды – «Чертовой отмели», она обозначена на карте. Я приняла решение не докладывать сразу, ожидая, пока они выйдут на чистую воду для точного пеленгования и классификации. Они вышли. И… – Она переключила масштаб изображения, увеличив центральный сектор. – И примерно на дистанции в полтора километра резко, синхронно увеличили скорость. Использовали полный ход на последнем, финальном участке. Профессионально. Расчет на то, что, даже если их обнаружат, реагировать будет некогда.

Она посмотрела на Уварова, и в ее взгляде была ледяная ясность.

– Текущая дистанция – четыреста двадцать метров от основания левого быка. Снижают ход. Ложатся