За час до взрыва - Александр Александрович Тамоников

12 герц. Не 11, не 13. Ровно 12 колебаний в секунду. Сила сигнала – небольшая, но стабильная, не затухающая. И это не был монотонный гул. Он изменялся. Точнее, на основной низкий тон накладывался еще более медленный ритм: пять циклов по 12 герц, короткая пауза, снова пять циклов. Словно гигантское, скрытое в толще бетона сердце билось с ритмом «пять ударов – пауза». Или шестеренка какого-то механизма проворачивалась, делая пять оборотов, останавливалась для сброса напряжения, и цикл повторялся.

– Майор, смотрите. – Смирнова отодвинулась, давая Уварову возможность полностью увидеть экран. Ее пальцы, холодные и точные, указывали на параметры, выведенные на боковую шкалу, – 12 герц. Это не случайная вибрация от течения или ветра. Это работа механизма. Очень массивного, низкооборотистого. Возможно, насоса замедленного действия, компрессора, поддерживающего давление… или часового механизма с маятниковым приводом и программируемым переключателем. Источник – прямо за точкой установки гидрофона. Глубина… судя по коэффициенту затухания сигнала в бетоне и воде, не более пяти-семи метров от внешней стены. То есть внутри массива, но не в самом центре. В полости.

Уваров молча смотрел на зеленую, пульсирующую линию. В его сознании всплывали обрывки технических знаний, почерпнутых из трофейных немецких инструкций по диверсионному делу. Немцы любили точность. Любили механические таймеры – они не страдали от помех, как радиовзрыватели. Маятниковый привод, заводной механизм от старых башенных часов или морских точных хронометров… Такие механизмы могли работать неделями.

Он поднял голову. В палатку, стуча зубами от холода, вошли Акулов и Громов. Они были мокрые, их плащи покрылись ледяной коркой.

– Кувалда, со мной, – сказал Уваров, не глядя на них. – Полный комплект для осмотра на месте: аккумуляторные фонари «Летучая мышь» с запасными батареями, ломик-фомка короткий, стальной щуп метр-полтора, молоток геологический, рулетка. Оружие – только пистолеты. Патроны – два снаряженных магазина на каждого. Противогазы в сумку. Тритон и Волна, остаетесь здесь. Волна ведет непрерывный мониторинг сигнала, фиксирует любые изменения в ритме или силе. Тритон приводит себя и второй дыхательный аппарат в полную готовность. Возможность погружения внутри затопленных помещений не исключаю. Егоров прикрывает местность. Никаких переговоров по радио без сигнала «Красный». Всем ясно?

– Ясно, – глухо ответил Громов, уже отбирая из вьюков нужный инструмент. Его крупные, закоченевшие пальцы уверенно хватали знакомые рукояти.

Акулов лишь кивнул, его мысли уже были там, в ледяной воде внутренних тоннелей. Смирнова, не отрываясь от экрана, подняла руку в знак подтверждения, что ей все ясно.

Через пять минут Уваров и Громов были готовы. На них были те же плащи-накидки, под ними – утепленные бушлаты и снаряжение. На поясах – кобуры с пистолетами, фонари на ремнях через плечо, противогазные сумки. Громов нес на плече сверток с инструментом. Они покинули островок света и тепла палатки и шагнули в предрассветную тьму.

Шлюз в этот час был похож не на инженерное сооружение, а на гробницу. Гигантское, угрюмое сооружение из железобетона, изрешеченное осколками, почерневшее от пожаров. Они двигались не по верхней платформе, где зияли раны от снарядов, а вдоль его основания, по узкой обледенелой сервисной дорожке, которая вела к массивным, кованным железом дверям в цокольной части. Двери, ведущие в нижние технические этажи, когда-то охранялись. Сейчас они висели на одной петле, изогнутой взрывной волной. Замок был снесен. Уваров жестом приказал Громову занять позицию сбоку, сам, пригнувшись, толкнул створку плечом. Раздался скрежет ржавого металла по бетону. За дверью открылся черный провал, от которого потянуло запахом сырости, плесени и старого машинного масла.

Включили фонари. Два мощных луча прорезали темноту, выхватывая из темноты мрачное подземелье. Это был длинный, низкий коридор с арочным сводом. Стены, облицованные кафелем, частично обвалились, открывая грубый бетон. По полу тянулись ржавые рельсы для вагонеток, заваленные обломками и мусором. Воздух был спертым, холодным, на стенах и потолке висел иней. Здесь, под многометровой толщей бетона, царил свой, вечный климат.

Они двинулись внутрь, соблюдая интервал. Сапоги гулко отдавались по бетонному полу. Уваров сверялся с мысленной картой, составленной по довоенным схемам. Этот коридор должен был вести к машинному залу насосных станций, которые откачивали воду из доков. С одной стороны коридора должны быть двери в зал, с другой – ответвление, тот самый арочный проход к аварийному водосбросу, замурованному в 1940 году.

Через пятьдесят метров они нашли и то и другое. Дверь в машинный зал представляла собой груду металлолома – ее сорвало с петель и отбросило внутрь мощным взрывом, вероятно, авиабомбы. За дверью зияла пустота, из которой доносилось эхо капающей воды. Арочный проход был на своем месте. Но он не был просто заложен кирпичом, как на старых чертежах.

Перед ними была монолитная стена из свежего серого армированного бетона. Она закрывала проход от пола до самого свода. Поверхность была ровной, профессионально затертой. Это была не временная заделка, а капитальная, инженерная работа. И сделана она была недавно – максимум несколько месяцев назад. На это указывало отсутствие трещин, сколов и характерного для старого бетона темного налета.

Уваров подошел вплотную. Поднес ладонь в толстой кожаной перчатке к холодной шершавой поверхности. Ничего, кроме холода. Он приложил ухо, затаив дыхание. Сначала – только далекий, невнятный гул, возможно шум крови в собственных висках. Потом сквозь толщу в несколько десятков сантиметров бетона ему почудилось еще что-то. Очень низкое, очень глубокое. Не звук, а скорее ощущение звука. Как отдаленный гул трансформаторной подстанции или работающего где-то далеко под землей тяжелого пресса.

– Щуп, – коротко сказал он, не отрываясь от стены.

Громов молча развернул сверток, извлек стальной прут длиной около метра, диаметром в палец, с заточенным и закаленным концом. Уваров взял его, приставил острый конец к поверхности бетона в месте, где, по его расчетам, должна была находиться полость. Другой конец упер в кость за ухом, используя металл как костный проводник – примитивный, но эффективный слуховой прибор.

И тогда он услышал это. Ясно, недвусмысленно.

Тук… тук… тук… тук… тук… Пауза. Тук… тук… тук… тук… тук…

Ритмичное металлическое постукивание. Пять ударов. Пауза около секунды. Снова пять. Совершенно синхронно с тем ритмом, который показывал осциллограф Смирновой – пять циклов по 12 герц, пауза. Это был не просто гул. Это был механизм. Шестеренки, цепляющие храповое колесо. Маятник, раскачивающий механизм хода. Часы Судного дня, вмурованные в бетон.

Он передал щуп Громову. Старшина проделал то же самое, прислушался. Его широкое обветренное лицо, обычно непроницаемое, исказилось гримасой холодной ярости и понимания. Он медленно