Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

— Согласен, — медленно затягиваясь сигаретой, ответил Завалкаев. — Второе окно слева я проверил. Там висит льняная выцветшая занавеска. Она не задернута, а собрана аккуратно резинкой именно к правому краю окна, оконное стекло открыто ровно на две трети. Все точно — это сигнал, что опасности нет.

— Могли и не успеть, — вздохнул Лугович. — Ну что? Будем рисковать?

— Будем, — кивнул командир. — Остаешься снаружи. Если я не выйду через семь минут или не покажусь в окне, а тем более если услышишь выстрелы, уходи к нашим в лес. Не спасай меня, понял? И обязательный доклад в Москву.

— Есть, — глухо ответил Лугович, бросая на землю окурок и отходя к углу дома, где возвышалась куча дров.

Завалкаев затоптал сигарету и, сунув руку в карман, неторопливо пошел по улице в сторону 16-го дома. Двери были раскрыты настежь, солнце освещало пыль и мусор на полу подъезда. Жили здесь скверно, а может, и не осталось уже жильцов. Чьи-то же вещи свозят в такие склады, как в местечке Озоркув.

Полковник стал подниматься по лестнице. Здесь он обратил внимание, что середина ступенек немного чище, чем по краям. Значит, ходят по лестнице, только мести ее некому, не моют ее уже давно. Пахло неустроенностью и тоской. Старый каменный дом, в котором почти не осталось жильцов, не осталось жизни.

Завалкаев нащупал в кармане пистолет, сжал его в ладони, готовый в любой момент выхватить и открыть огонь.

Двери на площадке второго этажа были массивные, темные от потрескавшегося лака. На левой двери тускло блеснула медная табличка. На правой нет ничего. Завалкаев постучал. Условного стука не предполагалось, пароль должен был прозвучать на словах. За дверью ни звука. Полковник снова постучал. «Если сейчас откроется дверь напротив и мужской голос мне скажет, что „пани больна и ее отвезли вчера в больницу“…»

Прошла еще минута напряженного ожидания. Наконец дверь явочной квартиры открылась. На Завалкаева смотрела немолодая женщина. Лицо в морщинах, платок повязан узлом назад, одна рука в муке. Разведчику подумалось, что женщина специально долго не открывала дверь, чтобы посмотреть в окно и прислушаться. А рука в муке для того, чтобы оправдать, что так долго не подходила к двери.

Лицо хозяйки было спокойным, но в глазах читалась тревога. Завалкаев почему-то поверил в то, что перед ним настоящая подпольщица. Сработала интуиция. Но все следовало делать по правилам. Нельзя сразу показывать свое удовлетворение, ведь по легенде они совершенно незнакомые люди. Полковник спокойно произнес по-польски выученную фразу:

— Pani Maria przesyła pozdrowienia z Lublina i prosi o sól do zupy [1].

Женщина вздрогнула. Глаза ее расширились. Она секунду молчала, словно проглатывая ком в горле, а потом, глядя прямо в глаза Завалкаеву, произнесла отзыв:

— Sól już na stole. A w Lublinie deszcz pada? [2]

Мысленно Завалкаев улыбнулся, заметив, как спадает напряжение на лице женщины. Но он снова сдержался и ответил как положено:

— Pada, ale już przestaje [3].

Женщина вдруг обмякла, прислонилась спиной к дверному косяку, по ее щекам потекли слезы. Она схватила гостя за рукав плаща, потянула внутрь и, забыв о тишине, прерывисто зашептала по-польски:

— Panie… Towarzyszu! — Но потом перешла на русский с сильным акцентом: — Вы из Москвы? Из самой Москвы? Мы уже и не надеялись… Эти годы… нацисты! Страх каждой ночи и надежда!

— Тише, тише, — Завалкаев приложил палец к губам, на его обветренном лице наконец тоже появилась улыбка. Он по-братски тепло обнял женщину за плечи и прошептал: — Из Москвы. С Большой земли. Принимайте гостей, только тихо. Там еще один человек внизу. Я сейчас позову.

Увидев командира в окне и поняв его знак, Лугович мгновенно вышел из-за поленницы, не спеша пересек улицу и скользнул в подъезд. Женщина, назвавшись Марией, говорила, почти не переставая. Она смотрела на гостей с робкой нежностью, как на собственных детей, как на мечту, которую страшно спугнуть.

Накормив гостей вареной картошкой и жареной речной рыбой, хозяйка заявила, что ей нужно оставить сообщение о приходе гостей. Русские могут остаться здесь. Тут не опасно.

Связной от подполья пришел утром. Это был молодой русоволосый улыбчивый поляк лет тридцати в железнодорожной тужурке. По-русски он не говорил, поэтому Луговичу пришлось стать переводчиком.

— Зовите меня просто Марек, — предложил парень. — Нам велели оказывать вам любую помощь. Но, по законам конспирации, пока встречаться с вами буду только я.

— Это разумно, Марек, — согласился Завалкаев. — Меня можешь звать… Гжегож, а моего товарища…

— …Кшиштоф, — подсказал Лугович с улыбкой.

Доверие доверием, но настоящие имена, звания и должности в такого рода операциях — информация лишняя. Достаточно того, что руководство подполья знало о задании группы и получило указание к действию. Здешнее подполье, как Завалкаеву рассказали еще в Центральном штабе партизанского движения, вышло на связь с Москвой около года назад. Местные патриоты не относились ни к Армии Крайовой, ни к Армии Людовой. Это были люди, люто ненавидящие нацизм и готовые бороться за освобождение своей Родины. Были тут и коммунисты, были и беспартийные. И, главное, местное польское подполье имело тесные связи с русскими партизанскими отрядами, сражавшимися на территории Польши.

— Мы, когда получили задание из Москвы, сразу начали поиски этой разведшколы немцев, — начал рассказывать Марек. — Мы послали связников в другие подпольные ячейки. Ничего обещать в ближайшее время не могу. У нас мало кто имеет контакты с властями или с полицией.

— Ничего, мы поможем, Марек, — успокоил поляка Завалкаев. — Составим инструкцию вашим людям. Больше поручайте мальчишкам. Они все вокруг знают, везде бывают. Они глазастые и сообразительные, и, главное, на них у немцев и полиции вряд ли падет подозрение в причастности к подполью. А принцип простой: у каждой организации, в зависимости от специфики ее деятельности, есть многочисленные внешние, только ей присущие признаки, по которым можно определить ее место расположения. Если есть котельная, то у нее обязательно должна быть высокая постоянно дымящая труба. Если речь идет об очистных сооружениях, то обязательно должны быть большие отстойники и неприятный запах.

— Да-да, я вас понимаю, — заулыбался Марек.

— У подразделения абвера, которое готовит разведчиков и диверсантов, — продолжал переводить Лугович, — тоже есть свои внешние признаки. Во-первых, армейская охрана, казалось бы, невоенного объекта, территории или учреждения с абсолютно нейтральной вывеской. Например, какое-нибудь Управление дорожного хозяйства. Во-вторых, мощная антенна, потому что у разведшколы есть свой узел связи. В-третьих, у школы есть свой полигон, на котором курсанты учатся взрывному делу. А на полигоне макеты зданий, элементы мостовых конструкций, участки железнодорожного полотна. А еще там есть казармы, спортивный городок