Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

Он осекся, вдруг вспомнив, что говорит с людьми из Лондона. Лондон, конечно, против немцев и против красных. Но Лондон далеко.

Войцех вздохнул, согласно кивнул, понизив голос до шепота:

— На той неделе повезло: наткнулись на отряд «молодняка» из коммунистического подполья. Спрятались в овраге, дали очередь. Двоих положили, остальные разбежались. — Он достал кисет, неторопливо на ходу свернул самокрутку. — Не геройство, панове. Не победа. Так, укол. Потому что приказано: не бой, только разведка, только накопление. А душа просит… — Он не договорил, остановился, прикуривая. Затушил спичку, сунул назад в коробок и затянулся горьким дымом.

Советские разведчики молчали. Майя, погоняя лошадей, слушала разговор, но, не понимая польского языка, чувствовала, как запах прелой листвы, эту чужую, почти физически осязаемую ненависть — к немцам, к коммунистам, к советским партизанам и, наверное, даже к тем, кого они вели через этот лес.

— Дальше нельзя ждать, — покуривая, сказал Войцех себе под нос, но все же достаточно громко, чтобы его услышали и другие «люди из Лондона». — Немец слабеет, а Красная армия прет. Вот кончится война — и что? Опять двадцать седьмой? — Лондону бы развернуться, а не сидеть с приказом «не бой». Но мы — солдаты. — Он выпрямился, прикоснулся пальцами к старому, стертому до блеска польскому орлу на петлице. — Приказ есть приказ.

Поляк бросил окурок, втоптал его каблуком в мягкую землю и поправил ремень.

— Идем, панове. До первых домов еще километров пятнадцать. А там шоссе. И чуть что — вы за нами, мы выведем.

— Лошади устали, — громко сказал сзади Завалкаев выученной польской фразой. — Надо остановиться.

Полковник ушел в боевое охранение первым, пока остальные разжигали костер и разогревали НЗ. Убедившись, что за ним не следят, разложил карту. Всю дорогу он запоминал ориентиры, примерно определял пройденное расстояние и направление. Сейчас Завалкаев примерно представлял, где они находятся. Большие дороги в стороне, населенные пункты тоже. К вечеру надо будет искать способ избавиться от «провожатых». Группе незачем двигаться в сторону Варшавы, а «аковцам» незачем знать, куда двинутся их «подопечные из Лондона». Ночью или рано утром надо сворачивать на северо-запад, чтобы выйти к городкам Шклов, Кобылин, Нувый Свят. Там искать школу, там произойдет встреча с командирами советских партизанских отрядов. Это надежнее, чем польские повстанцы.

Отдых закончился. Разведчики забрались в повозки и тронулись в путь. Снова «аковцы» и с ними Лугович шли впереди, а Завалкаев — рядом с первой телегой, которой управляла Майя. И Бакин, и Полянская держались уверенно, с достоинством, в разговоры не вступали.

Так можно было спокойно продержаться в компании поляков до вечера. Но тут колонна вышла на опушку леса и сразу оказалась на околице небольшого села. Лугович сбавил шаг и насторожился, схватившись за автомат, но Войцех его успокоил, беспечно махнув рукой, не снимая своего оружия с плеча.

— Тут немцев не бывает, — заверил он. — Они сюда не заглядывают, а наши бойцы часто наведываются. Здесь спокойно.

Но слово «спокойно» совсем не соответствовало шуму, который раздавался в селе. Войцех и Збигнев уверенным шагом вели гостей по улице. Из-за заборов на них смотрели женщины и старики. Смотрели настороженно и не очень приветливо. Было не видно ни детей, ни молодежи. Завалкаев хорошо знал этот признак населенных пунктов на оккупированной территории. Врага ждали каждую минуту, ждали тех, кто будет грабить, насиловать, угонять на работы молодежь. Бакин и Майя крутили головами, пытаясь разглядеть лица селян. Завалкаев тоже беспокоился, что можно нарваться на немцев или попасть в переделку. Лугович, похоже, не сразу среагировал. Надо было остановиться и отказаться ехать через село. Но что сделано, то сделано. Вскоре они вышли на центральную площадь села, на открытое пространство.

Солнце уже клонилось к закату, длинные тени пересекали пыльную площадь. Первое, что увидел Завалкаев, — это была толпа. Крестьяне стояли молчаливым, плотным полукольцом. Внутри, у старого колодца с облупившимся журавлем, маячили серые шинели «аковцев». А между ними — двое обреченных.

Они стояли на коленях, с заломленными за спины руками. Один, коренастый, с окровавленной повязкой выше локтя. Другой — совсем молодой, белобрысый, со сжатыми от злости скулами. И, что сразу отметил командир, лица этих двоих не выражали страха. Только глухую, поистине звериную ненависть. Ничего необычного в этих пленниках не было. Одеты как и все местные. Но судя по тому, что глумились над ними именно поляки, именно «аковцы», жертвы были или из Армии Людовой, или из партизан, возможно, даже советских.

Телеги остановились, но никто не обратил на них внимания. Местные стояли, опустив головы. Ясно, что их согнали силой смотреть на казнь. Войцех и Збигнев переглянулись и обменялись какими-то фразами, которых Завалкаев не расслышал. Но, судя по внешнему виду, сопровождающие были довольны зрелищем.

— Еще минута, — тихо сказала сидевшая в повозке Майя, — и их казнят. Они же всерьез, командир.

Полковник не ответил. Он осматривал толпу, пытаясь понять, есть ли там еще вооруженные люди, жаждущие крови. А потом он услышал главное. Один из «аковцев» говорил с пленниками по-русски.

— А ну сказывай, где ваши! — рявкнул сутулый «аковец» в офицерской фуражке без кокарды, лихо сдвинутой на одну бровь. Он размахивал пистолетом, целясь то в одного, то в другого. — Где схрон? Где остальные комиссары?

Раненый молчал, только тяжело дышал, раздувая ноздри. Тогда к нему шагнул один из поляков и занес над головой винтовку. Удар прикладом пришелся прямо в плечо, в свежую рану. Несчастный охнул сквозь зубы, но не упал — его тотчас подпер плечом белобрысый.

— Не трожь! — сказал вдруг молодой, и голос его, хриплый, но удивительно спокойный, перекрыл площадь. — Не трожь, палач. Мы солдаты. Ты тоже, говорят, солдат. Так убивай по-солдатски. Без цирка. Без надруганья.

Он поднял на «аковца» светлые, почти прозрачные глаза.

— Мы не в гестапо. И вы не бандиты с большой дороги. Или я ошибся?

Повисла тишина. Завалкаев подивился тому, сколько в этом парне силы воли и бесстрашия. Кто-то из баб всхлипнул в толпе. Но поляк в фуражке только скривился в усмешке и махнул рукой. Двое «аковцев» тут же шагнули вперед, накидывая на шеи пленным веревочные петли. Один конец перебросили через сук старой раскидистой ивы.

— Сейчас мы проверим, какие вы солдаты, — прошипел поляк. — На воздух их, хлопцы!

И тогда командир принял решение. Он повернулся к Бакину и Майе, кивнул им и поудобнее взял автомат.

— Пошли, — сказал он негромко.

Он миновал переднюю повозку, по пути толкнул локтем Луговича, а потом протиснулся через толпу, которая боязливо и с готовностью расступилась.