Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

— Стой, кто идет! — раздалось из-за кустов.

Лугович сразу остановился, чтобы дозорный за деревьями не расценил его поведение как опасное.

— Свой, не стреляй! — крикнул сержант.

— Это ты, Переметин? — снова раздалось из кустов.

— Давай сюда один, остальные на месте!

Переметин повернулся, поднял руку и скомандовал повозкам остановиться. Бросив Луговичу, что все нормально, это свой дозор, пошел на голос. Лугович стиснул зубы. Да, бывают такие минуты, что ты начинаешь жалеть, что совершил тот или иной поступок, что встретился с тем или иным человеком, что вообще ввязался в это дело, когда проще было пройти стороной. Проще и спокойнее.

Много мыслей промелькнуло в голове сержанта. Но самой яркой, от которой трудно было избавиться, была мысль, что они своими ножками, добровольно пришли в засаду. И очень яркой эта неприятная, мягко говоря, мысль была потому, что Лугович торчал сейчас на лесной дороге на открытом участке, видимый со всех сторон, как одинокий куст посреди поля. И, главное, ничего уже изменить нельзя. Неприятная мыслишка. Гаденькая.

Торчать пришлось до тех пор, пока снова не раздался тот же самый властный голос. Куда делся Переметин, Лугович выяснять не стал. Тут так: в чужой монастырь пришел, чужому уставу и поклоняйся. Голос приказал с места не двигаться, оружие держать на ремне. Не разговаривать. Ждать.

Лугович не удержался и съязвил:

— А по нужде отойти можно?

— Дуй где стоишь, — ответил другой голос, помоложе и позадорнее. — Если невтерпеж!

Следом кто-то хохотнул, но его осадил строгий командирский голос. Ясно — боевое охранение, отправили нарочного с сообщением командиру. Оттуда прибежит дежурное подразделение и сопроводит незваных гостей под охраной на базу. Ну что ж, хлопцы службу знают, только вот ноги уже сами не свои после трех суток ходьбы. Хорошо им там сзади, они хоть в телеге посидеть могут.

Погода никак не налаживалась или просто пыталась соответствовать ситуации.

Митя Бакин вздрогнул, когда из леса вышли с десяток партизан с трофейными автоматами и винтовками. Смотрели они на гостей настороженно. Никто в разведчиков открыто не целился, но было понятно, что команда может прозвучать в любой момент. Мужики разного возраста: кому едва стукнуло двадцать, как показалось Бакину, а кому уже перевалило и за пятьдесят.

Они шли сначала по еле заметной дороге, а потом напрямик, через лес. Он встречал их не птичьим щебетанием, а сырой, въедливой тишиной. Партизаны открыто не рассматривали гостей, но Важина узнали.

Лагерь они увидели не сразу. Сначала запах: терпкий дух прелой хвои, смешивающийся с дымом, который не поднимался вверх, а стелился низко, будто боялся неба. Потом — первая рогатка на тропе и окрик. Из-за поваленной сосны выросла фигура в телогрейке с дырой на локте, с винтовкой, направленной в грудь незнакомцев. Их встретили без выстрела, но и без хлеба с солью.

Командир отряда принял гостей в своей землянке — низкой, с потолком, пронизанным корнями, которые свисали, как жилы. Это был сухой, поджарый человек лет сорока в галифе и польском военном кителе без знаков различия. Только по выправке да по тому, как он разговаривал, чувствовалась командирская выправка Красной армии.

— Документы, — коротко бросил он.

Документов не было. Завалкаев спокойно высказался на этот счет.

— Какими документами мы можем располагать? — спросил полковник. — Настоящие советские — это смертный приговор, если мы попадем в руки гестапо. Любые поддельные ничего не стоят. В том числе и в ваших глазах.

— Обыскали? — проигнорировав замечания незнакомца, спросил командир отряда. — Разведите их по разным землянкам. Пусть не торчат под дулами на дворе. Женщину — в медпункт.

Завалкаев не двинулся с места, когда партизаны стали выводить остальных наружу по ступенькам. Командир отряда не возражал. Значит, поговорить удастся. Сейчас ему доложат обстоятельства знакомства с Переметиным и Важиным и дальше будет легче. В любых обстоятельствах лучше все-таки говорить, а потом уже стрелять. Увы, часто бывает наоборот.

Развели их быстро, без лишних слов. Мужчин — по землянкам, разбросанным по склону оврага так, что из одной не было видно другую. Их вели не под дулами, но все же не как друзей или дорогих гостей.

Когда Бакин и Лугович попали внутрь этих простых по устройству жилищ, внутреннее пространство рассказало им о многом. Особенно сержанту, который знал толк в блиндажах, землянках и дзотах, в отличие от Бакина. Землянки были не просто жильем. Это были норы людей, которые уже умирали один раз — в немецком плену. Внутри пахло горелой глиной, махоркой и тем сладковатым запахом, который бывает от долгого ношения одежды. Нары в два яруса. Меж бревен — влажный мох, который при малейшем ветре ронял на спящих мелкие капли. Света почти нет: коптилка из артиллерийской гильзы чадила маслянистым пламенем, выхватывая из тьмы обветренные лица. У стены в ящике несколько немецких гранат на длинной ручке. В центре между нарами небольшой стол, сколоченный из разномастных досок. По сторонам две лавки.

В одной из таких землянок Луговича встретил хозяин — бородатый человек без двух пальцев на правой руке. Он сидел, поджав ноги, и точил нож о кусок кирпича. На гостя, которого привел молодой автоматчик, даже не глянул. Сказал только хрипло, простуженным голосом:

— Сядь в углу. И не дергайся. Третьего дня одного с «языком» спутали — закопали. Отоспался потом.

Смеяться не хотелось. Луговой сел на крайние нары, откинулся спиной на бревенчатую стену и стал ждать. Все равно ситуация разрешится положительно. Скорее всего. Завалкаев свое дело знает получше любого здесь. Им и не снилось, какие он операции проводил, из каких передряг выпутывался. Обойдется. Нужно только время.

Майю отвели под навес, возле которого виднелись двери двух землянок. Под навесом висели пучки каких-то трав, наверное, лекарственных. Автоматчик кивнул на гостью и сказал девочке-медсестре:

— Вот, Анютка. Пусть пока у вас тут побудет. Так командир велел. Я рядом, если что.

Медпункт оказался самой большой землянкой, вырытой у подножия старой ели. Порогом служила дверца от немецкого кузова — с еще видимым номером части. Внутри горел фонарь «летучая мышь», Майя сразу зажмурилась, чтобы после яркого дневного света привыкнуть к слабому освещению.

Здесь были нары в один ярус аж в четыре ряда по всей землянке с узкими проходами между ними. Вдоль стен лежали люди: раненые, изможденные, изломанные. У стены два пустых места, застеленные одеялами. Майе вдруг показалось, что оттуда недавно вынесли умерших. Вместо стола — две доски на чурбаках. На них йод в пузырьке, горсть тряпок, ножницы, заржавевшие от крови. На подоконнике — вырезанная из дерева кукла. Чья-то тоска по дому.

Майе запомнился парень лет двадцати без