Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

— Я понимаю, товарищ полковник… — начал было Громов, но Завалкаев его перебил:

— Понимать — значит видеть дальше, чем это можно делать с вашего командного пункта. Вас учили командовать, выполнять приказы любой ценой. И вы такие же приказы отдаете. Так что не надо этих разговоров и обид. Я до вас добрался, я вас свяжу с Центром партизанского движения. Да, не сразу, но и вы начнете получать помощь с «большой земли», как это у них называется. Но вы будете получать и приказы. Есть Наркомат обороны, есть Генеральный штаб и Государственный комитет обороны. А вы войсковая часть, пусть и без номера, без флага. Под Москвой десятки тысяч ополченцев полегли, преградив путь врагу к столице. Такие же вот, как и ваши бойцы. Вот все, что я могу вам сказать, товарищ майор.

Отто Клицш, пройдя с Ордынцевым немало километров, да еще и попав в засаду, никак не пострадал. А вот когда Лугович привез их с партизанами с точки встречи в лагерь, здесь немцу не повезло. Спрыгивая с лошади, он подвернул ногу. Завалкаев молча наблюдал, как местный медик Анютка осматривает повреждение, и холодно смотрел на виноватую улыбку своего бойца. А когда Анюта сказала, что ничего страшного, это просто растяжение связок, командир только покачал головой:

— Остаешься в лагере, Отто. Это приказ! Ты мне нужен здоровый и бодрый. На тебя расчет серьезный, а ты с лошади соскочить не смог. Тебе задание на эти дни — лечиться, ногу не травмировать и оберегать Майю с рацией.

— Товарищ полковник… — начала было Полянская, но Завалкаев холодно посмотрел на нее, и та замолчала.

— Людей не хватает, Майя, а ты нужна будешь и во время связи, и когда будем разгребать архив школы. Тебе и Отто придется за всех решать, с вашим знанием языка, что уничтожить, а что брать с собой в Москву. Это понятно?

— Понятно, — тихо ответила Майя.

— Вот как бы еще вам понять, что приказы не обсуждаются. Вы, конечно, человек не военный, но постарайтесь привыкнуть к нашей специфике.

Несколько групп партизан вместе с разведчиками ушли ближе к ночи на поиск. Надо быть на месте к утру, чтобы не терять ни часа светлого времени суток.

Майя, грустная, сидела у костра, когда к ней, опираясь на самодельный костыль, подошел Отто. Он постоял немного, потом уселся рядом на бревно. Некоторое время сидели молча. В лесу было тихо, только сверчки пели свои песни неподалеку в траве да потрескивали дрова в костре. Тепло огня ласкало лицо, а в ясном черном небе искрилась целая россыпь ярких звезд. Майя задумчиво подбрасывала в огонь хворост, а потом вдруг заговорила:

— Отто, я каждый день думаю об одном и том же. Я учила детей языку Гете. Их родители — рабочие, врачи, пекари — казались мне обычными людьми. Совсем недавно у вас было мощное коммунистическое движение. Тельмана знал каждый. И вдруг — Гитлер, исключительная нация, раса господ. Я не понимаю, как немцы приняли это? Ведь вы не глупее нас. Как за семь лет все так перевернулось?

Немец молча смотрел на огонь, положив подбородок на свой костыль. Пожав плечами, он грустно улыбнулся и посмотрел на женщину:

— Майя… ты спрашиваешь как человек, который смотрит на реку и не видит подводных камней. Я сам немец. И это моя боль. Не их, не нацистов, а моя боль за то, что мой народ сделал с собой и с миром.

Отто взял палку и поворошил угли. Искры тут же взлетели вверх и растаяли в темноте.

— Ты говоришь «вдруг», — продолжил антифашист. — Но ничего «вдруг» не бывает. Когда я был мальчишкой, в Гамбурге, после войны, в голодные годы, я видел, как росли цены, как они сжирала наши марки. Мой отец приносил домой чемодан денег, но на них нельзя было купить даже буханку хлеба. Люди теряли все. Им было стыдно. Они искали, на кого этот стыд переложить. Коммунисты говорили: «Виноват капитал, юнкеры, рейхсвер». Но для простого лавочника или безработного слесаря это было слишком сложно. А Гитлер сказал просто: «Виноваты евреи, марксисты и Версаль». Понятно? Унижение превратили в ненависть.

— Но Тельман! — перебила его Майя. — У него за спиной стояли сотни тысяч рабочих. Почему они не удержались?

Отто горько усмехнулся и покачал головой:

— Потому что коммунисты тоже сделали ошибку. Не знаю, но мне так кажется. В тридцать втором году мы называли социал-демократов «социал-фашистами». Мы били их, а не нацистов. А потом, когда Гитлер пришел к власти, — законно, через интриги и страх, — наши вожди растерялись. Тельман верил в последний бой, но ждал, когда поднимется весь народ. Загорелся рейхстаг, и поймали поджигателя с билетом компартии в кармане. Я помню возмущение многих людей, кто пока еще сторонился Гитлера и нацистов. Но Гитлер всех переиграл и получил большинство. Он знал, на каких чувствах народа нужно играть. Тех, кто больше всего ценит домашний уют и сытый желудок. Я не сужу, я просто пытаюсь понять сам и объяснить тебе.

— Но остальные? Те, кто не был коммунистом? Учителя, врачи, инженеры. Они что, поверили в арийскую расу?

Отто поднял на нее глаза, и Майя увидела, сколько в них боли, сколько усталости в этом еще не старом человеке. Немец снова заговорил:

— Знаешь, что сказал мне мой дядя, лютеранский пастор, в 1935-м? Он сказал: «Отто, они дают работу. Они строят автобаны. У моего сына теперь есть форма, он снова мужчина в доме». Вот как это работает, Майя. Не идеология — достоинство. Когда тебя десять лет унижают, а потом приходит кто-то и кричит: «Ты — великий! Встань!» — ты встанешь. Даже если этот кто-то — психопат. Ты закрываешь глаза на то, что он бьет соседа, потому тебе дали надежду.

Отто помолчал, поглаживая ноющую щиколотку, потом достал из кармана сигареты, закурил и продолжил:

— Потом пришел 1939 год. Победа над Польшей за два месяца — это опьянило всех. Когда танки идут не на тебя, а от тебя, кажется, что ты прав. А вера в исключительность… это самый легкий наркотик. Она не требует труда. Не нужно учить детей, растить хлеб, строить заводы. Достаточно родиться немцем — и ты уже лучше поляка, русского или еврея. А люди устали думать. Нацизм дал им право не думать.

— Но ты же перешел к нам. Значит, думал.

Отто криво улыбнулся.

— Мне негде было спрятаться, когда меня призвали в армию. Я не знаю, на что я надеялся. У меня и в планах сначала не было переходить на вашу сторону. Думал, найду