Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

похожее на интерес. Фанатиков и запуганных они видели каждый день. Но вот такого — битого, но не сломленного, готового торговать собой, — таких было мало. Обер-лейтенант вдруг взялся за телефон. Ордынцев не понимал, что говорит немец.

После звонка допрос продолжился. Расспрашивал немец в основном о том, где воевал разжалованный советский офицер, где и как попал в плен.

Через сорок минут в комендатуру въехал серый «опель», из которого вышел немецкий майор. Михаил сразу понял, что попал туда, куда хотел. Этот человек с тяжелым подбородком и светлыми, ничего не выражающими глазами приехал не просто так. Он сел напротив Ордынцева, долго молчал, разглаживая перчаткой скатерть на столе. Потом заговорил — на удивление по-русски, с чуть заметным акцентом. Вопрос был задан вполголоса, но для арестованного он должен был показаться угрожающим грохотом. Для любого другого, но не для Ордынцева — он был готов к таким расспросам.

— Ты встречался с партизанами? — спросил майор.

Ордынцев выдержал пару секунд и кивнул:

— Был и у них. Две ночи. Кормили, расспрашивали, поверили не сразу. Я им сказал, что хочу бить немцев. А потом тайком ушел. Не понравилось. Дисциплина жесткая, комиссар глазастый, каждое слово под подозрением. Да и толку с них? Сидят в лесу, ждут чего-то, кострами греются. А мне жить хочется.

Майор медленно наклонился вперед:

— Ты ушел от них. Живым. Как?

— Сказал, что пойду на разведку, — улыбнулся Ордынцев. — Верить перестали, но и стрелять не стали. Так и ушел в сторону фронта. А потом болото обогнул и обратно. Дураки!

Немцы промолчали. Михаил понял, что сейчас решается его судьба.

Майор спросил, почти шепотом, но с азартом:

— Ты можешь показать, где их лагерь?

Ордынцев даже усмехнулся сквозь разбитую губу — с готовностью, с охотой, как человек, который только и ждал, чтобы его об этом попросили. А чего не показать, если за это благодарность будет.

— Могу и показать. Лес за Кобылином, километров двенадцать на северо-восток. Там топи, но тропа есть. Я запомнил. Можем хоть сейчас пойти, если дадите хлеба и пару сигарет. Укажу, как на карте.

Он не врал. Лагерь там был, только партизаны, чтобы помочь внедрению Ордынцева, ушли оттуда еще вчера.

Немецкий майор, кажется, не нашел в его словах ни тени фальши. Он смотрел холодно, но чувствовалось, что взвешивает свои ощущения, примеривается к этому русскому. Продает тот себя за миску горячего и крышу над головой или способен на большее?

— Мы завтра же поедем туда, — сказал наконец немец. — И ты с нами. Если обманешь — повешу.

Ордынцев опустил голову, вздохнул и тихо ответил, глядя в пол:

— Не обману. Мне терять нечего. Кроме жизни.

Этой ночью в камере комендатуры он спал на голых досках, подложив под голову собственную кепку. Спал чутко, но ровно и спокойно, как человек, выполнивший трудную и нужную работу.

Глава 8

Этот овраг на окраине Кобылина местные называли Krowi wąwóz, что в переводе означало Коровий овраг. Но чаще его называли просто Коровий, хотя давно не пасли никаких коров. Когда-то, много лет назад, когда овраг только промывался весенним бурным водотоком, заливая талыми и дождевыми водами пойму реки, здесь, в его устье, были чудесные луга. Потом овраг стал разрастаться, обнажились щебенистые грунты, дождевая грязь постепенно заполнила луга, и хорошая кормовая трава постепенно заместилась жесткими многолетними устойчивыми травами и колючим кустарником. Да и сам овраг теперь было не просто объехать на телеге или даже машине. Через него лет двадцать назад построили мост, тем самым значительно укрепив и сам овраг от дальнейшего расширения.

То, что мост через овраг заминирован, первыми увидели полицейские. Партизаны, которые ночью провели эту акцию, умышленно не замаскировали взрывчатку и метра полтора бикфордова шнура, подготовленного, чтобы поджечь. Подпольщики сообщали, что саперов в Кобылине нет. Те два специалиста, которые состояли при комендатуре, уехали еще вчера утром в соседний район и должны были вернуться только через несколько часов. На это время полиция выставила пост на подъезде к мосту и перекрыла движение. На то Завалкаев и рассчитывал, отправляя утром к мосту Майю и Отто на «мерседесе», который им передали партизаны.

Опытный рабочий, который знал толк в технике, хотя и работал всю жизнь в типографии, Красный Отто умело нарушил настройку зажигания в автомобиле прямо на опушке леса. Как только они выехали к переправе, польские полицейские сразу услышали хлопки и рев неустойчиво работающего автомобильного двигателя. «Мерседес» двигался рывками, мотор еле тянул, из выхлопной трубы вырывались клубы черного дыма из-за не полностью сгоревшего горючего.

Поляки таращились на немецкую машину. Старший наряда, коренастый мужик с пышными усами в звании пжодовника, что соответствовало армейскому сержанту, неуверенно вышел навстречу машине. Подняв руку, он дождался, пока пыхтящая и стреляющая выхлопными газами машина доедет до моста и остановится.

Отто открыл дверь, поставил ногу на землю и принялся по-немецки ругать двигатель машины. Польскую речь он не слушал, да и не понимал. Польский полицейский оглянулся на своих подчиненных, гаркнув хриплым от волнения голосом:

— Янош, бегом сюда!

Молодой парень в очках с тонкой оправой, больше похожий на студента, чем на служителя правопорядка, бросился к командиру. Тяжелая винтовка, висевшая на плече, неистово била его прикладом по ноге. За несколько шагов до машины он перешел на шаг и, приблизившись, отдал немцам честь.

— Ну-ка переводи! — приказал ему пжодовник.

— Я не совсем понимаю, пан командир, но у него что-то с машиной.

— Я это и без тебя понял, дурак! — оборвал подчиненного командир. — Объясни ему, что через мост мы не имеем права его пропустить. Это опасно!

Отто продолжал возмущаться поломкой машины, явно наслаждаясь растерянностью поляков. И тут вдруг на мосту наступила тишина. Открылась пассажирская дверь «мерседеса», и из машины медленно и изящно вышла Майя. Она была одета в немецкий мундир с юбкой, который был ей чуточку маловат. Но это только подчеркивало ее фигуру в самом выгодном свете. Поляк открыл было рот, чтобы принести фрау свои извинения, — но быстро сообразил, что на петлицах и рукаве у нее эсэсовская символика, а на лацкане кителя значок члена НСДАП. Мундир был полувоенным, он не имел погон, и поэтому отдавать честь немке поляки не решились. А переводчик, с трудом подбирая слова, попытался объяснить, что на мосту обнаружили мину и теперь движение перекрыто. Пжодовник кусал от напряжения губы. Проверять у немцев документы или нет? Он еще не рехнулся, чтобы действовать настолько смело. Но кто эти люди и что они здесь делают? Вызвать кого-то из немецкой комендатуры? Сообщить фельдполиции?