Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

желтеть. Пустые гильзы от немецких винтовок, от трехлинеек и от ППШ. Тряпки. Табачная крошка. Ржаная корка, уже затвердевшая, но не начавшая гнить — значит, ее уронили пару дней назад. Чья-то портянка. Пустая фляга с отбитой крышкой.

Фогель жестом отправил нескольких солдат по периметру. Следы тележных колес, подкованных лошадей. Партизаны ушли через болота. Это было очевидно.

Ордынцев стоял с равнодушным лицом «мелкой сошки», которая сделала свое дело и теперь ждет благодарности. Гауптштурмфюрер обошел кострище. Ногой разгреб золу и поднес ладонь. Угли прогорели, но земля еще была теплой. Не больше суток. Он повернул голову, посмотрел на майора и беспомощно развел руками. Все. Ушли.

Либо подошел к русскому и хитро прищурился:

— Значит, ты ушел из лагеря пять дней назад? А партизаны ушли только вчера?

— Наверное, — пожал плечами Михаил. — Видать, не очень они меня подозревали, а то бы сразу собрали манатки.

— Что собрали? — переспросил Либо, хорошо знавший русский язык, но некоторые обороты ему были незнакомы.

— Манатки, — пояснил Михаил. — Вещи, скарб свой. А так они часто меняют базы. Это я слышал от рядовых партизан. Поживут месяц-другой — и на новое место. У них во многих местах землянки вырыты и сено для лошадей подготовлено. И закладки с боеприпасами есть. Одно слово — лесные жители.

— А ты, значит, не знал, что партизаны собираются сменить лагерь?

— Господин майор! — Ордынцев искренне вытаращился на немца. — Так кто ж мне такой план выдаст. Они, может, и от своих рядовых такие планы скрывают, а тут пришлый какой-то, без документов.

— Слушай меня, Назаров! — Майор подошел вплотную к Михаилу и сказал тихо, так, чтобы никто больше не слышал: — Ты, я понял, не дурак — предприимчивый, выгоду свою сразу понимаешь. И жить хочешь. И не просто жить, а с комфортом, сыто и спокойно. Так?

— А кто ж этого не хочет, господин майор. — Ордынцев тихонько хихикнул. — Это помирать раньше времени обидно, а жить любая букашка хочет.

— Ты же не хочешь помирать раньше времени? — повторил его же слова майор. — Тогда я тебе предлагаю выбор. Или ты соглашаешься пойти учиться в мою школу на разведчика-диверсанта, а потом выполнять задания в советском тылу, получать награды и жить спокойно, или…

— …Или что? — судорожно сглотнул Михаил, с благодарностью вспоминая руководителя их самодеятельного театра.

— Или вон веревка, а вон осина. Ты хоть знаешь, что Иуда, предавший Христа, повесился именно на осине? Символично, не правда ли?

«Сейчас бы побледнеть от страха, — подумал Ордынцев. — Но такое без тренировки вряд ли получится. Трудно бледнеть, когда радоваться хочется. Я, кажется, попадаю в эту чертову фашистскую разведшколу!»

* * *

Привезли его в закрытой машине, откуда даже через дырку в брезенте нельзя было посмотреть наружу.

«Ну вот я и у цели, вот я и в школе, — подумал Ордынцев, выпрыгивая из кузова машины на разбитый асфальт плаца. — А ведь здесь, под Варшавой, уже вовсю цветет черемуха».

Он вдохнул этот сладкий, удушливый запах, смешанный с пылью и мазутом. Да, пыль, пот, смертельная усталость и желание выжить.

С первого же дня, с первого часа своего пребывания в школе для Михаила начались изматывающие занятия. И по ночам спать курсантам особенно не давали — частые тревоги с марш-бросками на несколько километров, иногда хозяйственные работы до полуночи, а в шесть утра подъем и все сначала.

Первые двое суток Ордынцев почти не спал. Он смотрел. Он запоминал лица, голоса, людей. Внутри школы царил сумеречный, напряженный порядок. Главное место здесь занимали не инструкторы, а курсанты, в личностях которых ему тоже предстояло разобраться. То, что он намеревался выполнить, одному человеку было не под силу. Искать помощников или надеяться на чудо и везение? Мало узнать, где хранится архив, надо еще придумать, как до него добраться. Как не дать немцам уничтожить или вывезти его во время атаки партизан на школу.

Познакомиться с предателями удалось довольно быстро. Опытный оперативник, Ордынцев хорошо разбирался в людях, в мотивах их поступков, в их страстях и наклонностях. Они были разными, эти люди, и от этого у лейтенанта противно ныло под ложечкой, но их многое объединяло.

Первая группа, которую для себя выделил Михаил, — волчата-идеалисты. Открытые, незамутненные, как оконное стекло. Они не скрывали своего отношения к русским, к Советскому Союзу и большевикам, открыто показывали, как преклоняются перед всем чужим и заискивают перед «высшей расой». Это были молодцы из Прибалтики и Украины, уже напичканные антисоветской пропагандой и дышащие ненавистью. Смотреть на них было тяжелее всего — их глаза горели, они искренне верили в «новую Европу», в крестовый поход против большевизма.

Один, блондин по фамилии Шрам, на лекции по топографии чертил карты с такой одержимостью, будто рисовал икону. Они не брали взяток, не воровали, не пили лишнего и презирали смерть. Для Ордынцева эти были самыми опасными: их не купишь и не запугаешь. Это были настоящие враги, которые подлежали уничтожению.

А вот другая категория — золотари. Это были люди, которые пришли за обещанными тысячами рейхсмарок и земельными наделами где-нибудь под Орлом. Корысть на них была написана так крупно, что читалась без перевода. Бывший колхозный бухгалтер Кравченко, принявший имя Ганс, носился с мылом и куриными окороками, добытыми на кухне у своего земляка. Он планировал пересидеть войну, а потом открыть трактир на костях соплеменников. «Золотари» были противны, но предсказуемы. За деньги они могли продать и немцев, и своих.

Была и третья категория — самая многочисленная и молчаливая. Это отчаявшиеся лагерники. Бывшие военнопленные, штрафники, уголовники. Они согласились пойти в школу только ради одного: выбраться из-за колючей проволоки, где ежедневно умирали от голода и тифа десятки заключенных. Им пообещали котел баланды и чистую робу — и они пошли. Они не смотрели в глаза инструкторам, ели с нечеловеческой жадностью и боялись темноты в казарме. Ордынцев узнавал в них своих бывших солдат. С ними надо было работать осторожно, через отчаяние. Надежды на этих людей почти не было. Они прошли через ад, и возвращаться туда было выше их сил.

Были и просто опустившиеся люди, которые попали в лагеря по разным причинам. Мусор. Те, кому было все равно. Лица цвета солдатского одеяла. Им было наплевать на Родину, на фюрера, на награды. Они пришли только потому, что здесь, в отличие от концлагеря, кормили дважды в день горячей пищей. Ордынцев брезговал ими, но понимал: именно такие часто становятся палачами из-за пайки хлеба — в них уже не осталось ничего человеческого.

Распорядок дня в школе был отточен, как штык. В 6:00 подъем, пробежка, физзарядка. Потом завтрак — эрзац-кофе с сахарином и