Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

Добравшись до своего окна, он приоткрыл створки и, подтянувшись на руках, перевалился через подоконник. Он не стал включать свет. Снова упав на койку, Отто наконец забылся спокойным сном. Надо хоть немного выспаться, завтра новый день и неизвестно, что он принесет им с Майей.

«Майя, — засыпая, подумал Отто, — какая все-таки замечательная женщина…»

* * *

Ранним утром, едва солнце поднялось над кронами деревьев, а в воздухе стали слышны первые птичьи голоса, немецкая колонна свернула с проселочной дороги к лесу. Два бронетранспортера, три крытых грузовика и дюжина мотоциклов с колясками — эти силы майор Либо собрал из солдат гарнизона и охраны школы, чтобы проверить, правду ли сообщил пленный русский. Офицер абвера и комендант городка не верили, что в этих лесах сосредоточены значительные силы партизан. И все же сводная рота при двенадцати ручных пулеметах со всеми предосторожностями подъехала к лесу. Первыми вдоль опушки пронеслись мотоциклисты, затем бронетранспортеры, и только потом у крайних деревьев остановились грузовики, через борта на траву стали выпрыгивать солдаты.

Немцы не любили лес. Для них он был не природой, а врагом.

Рассредоточившись и заняв позицию, солдаты приготовились войти в лес. У невысокого, поросшего вереском пригорка офицер комендатуры, мучавшийся головной болью после вчерашней попойки с гостями из Берлина, подозвал поляка-проводника и развернул перед ним карту.

Вообще-то гауптман Фогель не любил пьянок. Он вырос в хорошей немецкой семье с пуританским воспитанием. Но сейчас Фогель выглядел предосудительно. Получив рано утром приказ, он так и не успел отдать денщику погладить китель, в котором спал не раздеваясь, и теперь сухой, как трость, в мятом кителе, да еще со странным тиком под левым глазом, он страдал физически и душевно. От этого опасность предстоящей операции сама по себе отошла на задний план. Хотелось пить, хотелось лежать на мягком диване с холодным компрессом на лбу.

— Ну ты хорошо знаешь эти места? — спросил он проводника.

— Так точно, господин офицер, — с готовностью заверил поляк. — Я служил в этих местах в лесном хозяйстве. Проведу вас, не сомневайтесь. А место там и правда удобное для лагеря. Я думаю, что ваш человек не врет. И сильный родник есть, ручей потом разливается так, что лошадей поить можно. Правда, большой отряд там, я думаю, не спрячешь. Но человек двадцать разместить вполне можно. Полянка там, а вокруг старый бурелом.

Либо больше смотрел не на своих солдат, а на русского, назвавшего это место. Сейчас очень важно заметить, как он себя ведет, что испытывает, какие мысли пытается скрыть. Ордынцев видел, что за ним наблюдает начальник школы, и старался подыграть ему. Нервы? Конечно! Но только причина нервного напряжения другая. А вдруг партизаны нападут, а вдруг схватят его, когда немцы отступят? Казнят ведь. А если не партизаны, тогда эти казнят. Сказал же майор, что повесит.

Михаил сидел на корточках у заднего борта «опеля» и курил обещанную ему майором сигарету. Грязный, мятый, в стоптанных ботинках, он вызывал открытую неприязнь. Но это у рядовых немцев, а вот майор Либо должен радоваться, что ему попался такой человек, готовый кандидат в курсанты его школы. И Михаил Ордынцев старался вовсю: он даже дышал соответственно, с нервной хрипотцой. Уловив взгляд майора, он мгновенно поднял на него глаза, готовый слушать. При этом выглядел испуганным и одновременно очень усталым.

— Еще, господин майор, — сказал он, не вставая. — Там километрах в пяти за следующим перелеском начинается ихняя тропа. Но машины лучше оставить здесь. Они чуют моторы издалека.

Либо помедлил, ровно столько, чтобы показать, что он все взвесил. Затем резко взмахнул перчаткой и бросил через плечо:

— Командуйте, Фогель. Вперед!

Солдаты двинулись в лес редкой цепью молча, привычно. Видно, что это для них не первая подобная операция. Ордынцев даже мысленно похвалил их за выучку. Смотрят и вперед, и под ноги. Оружие наизготовку. Никто не разговаривает, не курит.

Лес принял их как чужаков. Несмотря на тихое утро, неожиданно наползли тучи, сразу стало сумрачно, будто сам день недовольно хмурился. Высокие сосны здесь росли вперемешку с кривым ольшаником, ноги тонули в прелой хвое, издававшей при каждом шаге тяжелый сырой хруст.

Шли медленно. Ордынцева немцы не отпускали от себя, опекали очень плотно. То ли чтобы не сбежал, то ли чтобы не убили раньше времени. Впереди двое автоматчиков. За ними в нескольких метрах — Фогель с поляком-проводником и Ордынцев, которого солдаты практически вели под локоть. Немцы сформировали три цепи прочесывания, в каждой по несколько пулеметов. Так что в случае неожиданного столкновения с партизанами получался шквальный огонь высокой плотности.

Предосторожности казались Ордынцеву забавными: люди шли зигзагом, обходили поляны, останавливались каждые сто шагов, чтобы прислушаться. Однажды метнулась в кусты какая-то мелкая зверюшка — и вся цепь упала на землю. Фогель выругался, а Ордынцев даже не вздрогнул. Он вел их уверенно. Лес в этом месте казался совершенно одинаковым, но приметы, которые вели к лагерю, Михаил запомнил хорошо. Ветка, замшелый валун, пересохший ручей. Еще одна ветка. Ордынцев подал знак остановиться и показал рукой вперед:

— За теми елями ихний лагерь. Но я говорил: мы должны зайти с тыла. Если они увидят нас спереди — уйдут в болота.

Фогель не стал спорить. Они обошли еловую стену по дуге, через густой орешник. Сучья хлестали по лицам, бряцали каски. Один из автоматчиков громко чихнул и получил замечание от офицера. Но вот орешник кончился, и немцы вышли на поляну. Она была пуста.

Лагерь — если судить по внешнему виду и характерным признакам — долго жил активной жизнью, но сейчас здесь никого не было. Немцы замерли на опушке, не решаясь выйти на открытое пространство. Фогель подозвал младших командиров и коротко отдал приказ, кому и куда вывести людей с максимальной осторожностью.

Через несколько минут лагерь был полностью окружен со всех сторон, и только тогда автоматчики вышли на поляну. Ордынцев, сделав испуганное лицо, внутренне ликовал. Все хорошо, успели уйти. Молодцы, ребята!

Немцы осматривали поляну, брошенные землянки, коновязь, навес для лошадей. Они видели черные пятна догоревших костров, вокруг которых торчали почерневшие от огня камни. Над одним из кострищ висел на палке закопченный котелок. Рядом с другим валялась пустая консервная банка, пробитая ножом. Землянки — пять штук — были врыты в склон небольшого холма. Двери почти у всех распахнуты настежь. Но главное — многочисленные следы, говорившие о том, что люди здесь жили сравнительно долго. На это указывали и бинты, еще свежие, только начавшие