Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

Громов вытер потный лоб и с шумом выдохнул:

— Ну вот, семьдесят два человека собрали. Если честно, я и на это не рассчитывал. Отряды невеликие, разбросаны на большой территории. Да и не могу я ручаться за всех. Здесь только те, на кого я надеюсь как на своих.

— Отлично, майор, собирайте командиров в землянку!

К вечеру Ордынцева переодели в старую одежду, чтобы он выглядел как сбежавший из эшелона военнопленный. «Случайно попасться» немецкому патрулю он будет должен в самом Кобылине, а лучше на окраине при попытке якобы покинуть городок. Это будет знаком, что он в Кобылине ничего не ищет. Если Ордынцева задержат в другом населенном пункте, то могут и не связаться с разведшколой абвера, могут запросто отправить в лагерь, а это уже полный провал. На всякий случай несколько человек будут наблюдать за задержанием, а потом проследят, куда поведут старшего лейтенанта. Если не в школу, тогда придется проводить операцию освобождения. А это уже бой, а бой в Кобылине может насторожить абвер. Одним словом — нежелательное развитие событий.

— Давай, Миша, — напутствовал Ордынцева Завалкаев. — Помни, главное — вжиться в образ. Будут бить — сыграй благодарность, униженную благодарность. И помни: ты не предатель, ты типичный прохиндей, ты человек, который во всем видит свою личную выгоду, и плевать ему на все народы мира. Но не перегибай палку, для такого прохиндея преклонение перед германской расой должно быть на первом месте!

— Понял, Егор Степанович, — улыбнулся Ордынцев. — Буду стараться. Понимаю, что в этом театре за плохую игру закидают не гнилыми, а свинцовыми помидорами.

Остаток ночи Михаил провел в Кобылине, в теплом подвале рядом с котельной. Он оставил после себя характерные следы ночевки с газетами, на которых спал, со скудными объедками. А еще рваные носки, брошенные потому, что удалось раздобыть относительно целые.

Под утро, убедившись, что на улицах появились дневные патрули, Ордынцев начал пробираться к юго-западной окраине городка.

Утро было теплым, тихим и спокойным. Михаил, одетый в замызганную брезентовую куртку не по размеру и в стоптанные рабочие ботинки, вышел из тени кирхи ровно в тот момент, когда немецкий патруль — трое мрачных солдат с винтовками на плече — заворачивал за угол. «Главное, не перестарайся, — говорил Ордынцев сам себе. — Будешь хорошо убегать, они поленятся догонять и откроют стрельбу».

Он не ошибся в расчете. Сделав вид, что заметил патруль слишком поздно, Михаил заметался, как загнанный зверь, побежал не в переулок, где можно было скрыться, а вдоль забора, открыто и глупо. Этот бег был спектаклем: он специально спотыкался, хватался за штакетник, но ни на секунду не ускорялся настолько, чтобы исчезнуть из виду. За спиной раздался гортанный окрик, потом выстрел в воздух — короткий, резкий, как удар хлыста. Ордынцев упал — не стоило рисковать. Лежал, сжавшись в комок, пока грубые руки не рванули его за ворот и не перевернули на спину.

Избивали его без желания, так, ради развлечения. Несколько раз ударили прикладами, пнули сапогом, чтобы в следующий раз не пытался бежать. В воспитательных целях, так сказать, но губу все же разбили. Михаил не стонал, не кричал и не сопротивлялся. Он обмяк, закрыл лицо руками, очень убедительно стонал. Ему было важно, чтобы немцы не пристрелили его на месте. И он добился своего. После нескольких слов о пощаде, сказанных им на русским языке, его подняли и тычками в спину погнали в комендатуру.

В здании было чистенько, пахло свежей краской. Видимо, тут недавно сделали ремонт. Дежурный, брезгливо осмотрев задержанного, велел не прислонять его к стенам и вообще не давать этому грязному человеку прикасаться к чему-либо. Даже не садиться на чистые стулья. Помощник коменданта, обер-лейтенант с обрюзгшим лицом и холеными пальцами, сидел за столом, рядом с ним пристроился переводчик, вечно кашляющий поляк в немецкой форме. Ордынцева поставили посреди комнаты, он чуть покачивался, изображая усталость и голод. Немец, надувшись от важности, стал допрашивать, а переводчик с холуйским видом старательно переводил.

— Господин офицер спрашивает: кто ты такой, что делал в городе? — Голос поляка был до тошноты неприятный.

— Ничего не делал, — ответил Ордынцев, старательно шмыгая носом и вытирая кровь с губы. — Так и скажи господину офицеру, что, мол, ничего не делал. Искал, где прижиться можно, чтобы я никого не трогал и меня никто не задевал.

Холуй перевел, но немец чего-то не понял. Видимо, очень уж не верилось ему в миролюбивость этого русского. Они с переводчиком несколько минут что-то обсуждали, пока обер-лейтенант наконец снова не обернулся к Михаилу:

— Ты так и не ответил на вопрос, кто ты такой. Почему нет документов, что ты, русский, делаешь в генерал-губернаторстве? Отвечай, или по тебе плачет концлагерь!

Михаил сделал вид, что совсем сник от такой угрозы. Офицер, ожидая ответа, сверлил его взглядом, переводчик подобострастно топтался рядом с немцем и тоже таращился на незнакомца, взгляд у него был не менее жалкий, чем у задержанного. И тогда Ордынцев начал, тиская в руках грязную кепку, виниться и каяться, что не хотел ничего плохо ни против поляков, ни против Германии. Просто хотел выжить. Он сказал, что фамилия его Новиков, что он был лейтенантом Красной армии, что его разжаловали за драку с особистом. А потом он в составе штрафного подразделения попал в окружение и решил не возвращаться к своим и сдался немецким солдатам. Потом — сортировочный лагерь и эшелон с пленными на запад.

— Вот с этого поезда мне и повезло сбежать, — виновато развел руками Ордынцев. — Уж больно не хотелось мне в лагерь, хотелось тихой жизни где-нибудь в захолустье. Вот уже третью неделю прячусь по окрестностям.

— Тебя схватили в городе! — напомнил переводчик.

— Да век бы его не видать, этот ваш город, — замахал руками Михаил. — Думал ночью стянуть чего-нибудь из одежки. Жратва попалась, я и заночевал в подвальчике. Хотел под утро пораньше уйти на запад, в деревню какую-нибудь поглуше, да проспал. Давно не ел так вкусно. Сморило. А тут ваши, с винтовками…

— Почему не идешь на восток? — переводчик задал вопрос с заметной насмешкой.

Ордынцев устало пожал плечами:

— Не хочу. Навоевался. Там пусть другие воюют, кому охота под пули лезть. А я свою выгоду в другом вижу. Хочу в тепло, к сытной пани, пересидеть, пока все не кончится.

Он сказал это с таким наглым спокойствием, что немец, услышав перевод, удивленно поднял бровь. В его глазах мелькнуло что-то