Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

товарищей антифашистов, тогда вместе и решим, как быть. А потом… я видел, как они расстреливали еврейскую семью возле Бреста. Старик, две женщины, девочка с косичкой. И мой сослуживец, с которым мы пили шнапс накануне, плюнул перед выстрелом и сказал: «Раса». Я понял тогда: это не величие. Это животный страх перед тем, что кто-то может оказаться таким же человеком, как ты. И если это право — убивать за происхождение, то я не хочу быть немцем. Я лучше буду Отто, который хромает сейчас у вашего костра и помогает советской контрразведке.

Майя долго смотрела на огонь, как будто не решалась задать этот вопрос. Но потом все же спросила:

— А когда мы победим… что будет с вашим народом, Отто?

Немец пожал плечами:

— Будет стыд. На несколько поколений. И это правильно. Но я надеюсь, что когда-нибудь немецкий ребенок захочет быть учителем или врачом просто потому, что это хорошо. А не потому, что он «исключительный». Исключительность, Майя, всегда оборачивается войной и кострами. Нашими. И вашими. И ничьими больше.

— Знаете, Отто, пережить можно многое, многое вытерпеть, когда все вместе. Вместе и праздновать, и умирать, наверное, легче. Трудно, когда по одному. Знаете, я никому этого не говорила. Стыдилась, что ли. Или боялась, что меня отчислят из разведшколы. Я боюсь остаться одна в трудную минуту. Один на один со страхом смерти.

— Не бойтесь, Майя. — Немец улыбнулся и положил свою ладонь на ее руку. — Обещаю быть рядом с вами всегда в трудную минуту.

…Через два дня вернулись первые две группы — из Кобылина и Шиклова. Громова еще не было, и Завалкаев ушел совещаться в командирскую землянку с Бурмистровым.

Капитан принес карту и расстелил ее на столе. Завалкаев поводил пальцем и уверенно ткнул в точку на северо-восточной окраине городка.

— Вот здесь — пересечение двух улиц. Напротив разрушенная ткацкая фабрика, на другой стороне — несколько сгоревших одноэтажных домов. Там теперь все поросло молодым осинником.

— Это раньше было какое-то предприятие, — задумчиво произнес капитан.

— Да, там даже вывеска есть. Правда, не знаю, новая она или от прежнего предприятия осталась. Выглядит потрепанной. Там написано, что это «Дорожно-транспортное управление № 38». Вышек нет, но за воротами я видел немецких солдат. Забор глухой, кирпичный, территория довольно обширная.

— А вы уверены, товарищ полковник?

— В шесть утра топот сапог в течение получаса. Судя по звуку, там бежали строем около сотни человек — утренняя зарядка. Машина зашла, груженная под завязку. Груз плотно накрыт брезентом, но в одном месте сыпется крупа. Поставка продуктов питания для кухни. В десяти километрах полигон. Там действующее стрельбище и макеты для подготовки взрывников. Туда курсантов привозят на грузовиках. И это если учесть, что военная комендатура немцев насчитывает не более ста пятидесяти солдат, включая связистов, шоферов, денщиков. Польская полиция — около тридцати человек вместе с отделом криминальной полиции. Сам объект охраняется хорошо — около роты солдат.

* * *

Приемная Сталина в тот утренний час походила на аквариум, заполненный вместо воды тяжелым спертым воздухом, в котором перемешались застарелый запах табачного дыма и запредельного нервного напряжения. Начищенный воском пол блестел, как зеркало, отражая лоск сапог, блеск наград и золото генеральских погон. Вызванные на совещание члены Государственного комитета обороны сидели вдоль стен — молчаливые, неподвижные, точно статуи, которых оставили в комнате после закрытия музея.

Виктор Семенович Абакумов занял место ближе к окну, откуда хорошо была видна дверь, ведущая в кабинет верховного. Его тяжеловесная фигура, облаченная в тщательно отутюженный китель, с таким же тяжелым лицом и высоким лбом выглядела глыбой. Однако глыба эта жила своей мучительной жизнью.

На коленях главы Смерш почти перпендикулярно полу лежала толстая кожаная папка. Снаружи — тисненая надпись: «На доклад», внутри — пустота. Вернее, там лежали старые сводки, материалы по разным фронтам за последние сутки, сведения о двух перехваченных группах диверсантов. Всего двух по всем фронтам. Результаты бесполезных опросов агентуры и карта с нанесенным предполагаемым районом, где, по всем данным, вот уже три недели должна была находиться разведывательно-диверсионная школа абвера под Варшавой. Должна была. Но не находилась.

Руки Абакумова лежали на папке. Пальцы — толстые, с квадратными ногтями — с силой стискивали кожаные края мертвой хваткой. Стоило ему чуть ослабить хватку, и генерал тут же чувствовал, как от пальцев к локтю, а затем к плечам бежит противная позорная нервная дрожь. Дрожь, которую невозможно было остановить силой воли. Воля кончилась сутки назад, когда из-под Варшавы в последний раз пришло лаконичное: «Объект не обнаружен».

Абакумов смотрел прямо перед собой, на двойные дубовые двери с массивными бронзовыми ручками. Он не поворачивал головы, но краем глаза видел соседа слева — командующего артиллерией, который сидел с абсолютно белым лицом и что-то неслышно шептал, уж не молитву ли? Абакумов не молился. Он старался не дышать. Внутри все сжалось, как перед выстрелом в спину. Мысль работала с пугающей ясностью, свойственной приговоренным. Он знал, что Сталин спросит. Обязательно спросит. Вождь сегодня в дурном расположении духа — это чувствовалось по тому, как нервно метался туда-сюда его секретарь Поскребышев. Спросит: «Ну что, товарищ Абакумов, нашли школу? Где диверсанты, которых уже месяц ждут на железной дороге под Минском?» Ответ был только один. Честный и смертоносный: «Не знаю, товарищ Сталин». Три слова. Короткая фраза, которая отдавалась в ушах звоном погребального колокола. В другое время это стоило бы должности. В лучшем случае — ссылки в Свердловск начальником областного управления. Но сейчас, когда каждый день приносит фронтовую сводку с «огромными потерями» и «оставлением невыгодных рубежей», ответ «не знаю» от наркома госбезопасности мог стоить головы. Буквально.

По спине Абакумова текла одинокая, непрошеная капля пота. Он не мог ее вытереть, не мог шевельнуться. Пальцы, сжимавшие папку, снова дрогнули. Он сжал ее с такой силой, что хрустнули суставы. «Тихо, — приказал он себе голосом, похожим на скрежет лопаты по мерзлой земле. — Только не руки. Пусть думают, что я спокоен».

Генерал справа от него, неудачник из Генштаба, пытался незаметно поправить очки на переносице. Абакумов видел, как у него дрожали ресницы. Ему вдруг стало от этого немного легче.

Время превратилось в вязкую пасту. Секунды скрежетали, как траки танка по голому асфальту. Абакумов смотрел на папку и видел вместо нее собственную могилу. Он уже слышал голос Сталина — глухой, с грузинским акцентом, тягучий, как патока, в которой топили: «Абакумов, вы нас подводите…» И тут же воображение рисовало картину, как он выходит из кабинета уже не генералом, а тем, кого ведут под руки двое из охраны.

Он