Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

После трех часов сна люди с трудом поднялись, стали, кряхтя, разминаться. Болело тело, ныли многочисленные ушибы. После того как вскипел в котелке чай, быстро перекусили сухим пайком и стали собираться в дорогу. Впереди был переход километров десять по неизвестным лесам. Завалкаев видел, что лесной массив почти сплошь тянется до нужного населенного пункта. Но как там на самом деле, предстояло узнать.

— Ну все, — завязывая свой вещевой мешок, сказал Ордынцев. — Алес гутен морген!

— Миша, — укоризненно покачала головой Майя. — Ну почему вы все время коверкаете немецкий язык. Нахватались всяких там «цугундеров», этих вот «алес гутен морген», «швайн кляйн абер майн». Вы что, из школьного курса совсем ничего толкового не помните? Вам бы заняться немецким языком посерьезнее, при вашей тяге цитировать всякие словечки.

— Понимаю, Майя Сергеевна, — рассмеялся Ордынцев. — Ваш слух учительницы немецкого языка коробит мое произношение. Такой уж вот я непостоянный и непоседливый. Но совет ваш приму к сведению. Вот вернемся, буду у вас уроки брать!

Полянская опустила глаза и покачала головой. Клицш, наблюдавший эту сцену, улыбнулся. Как это получилось у русской учительницы? Это сокрушенное покачивание головой, это выражение недовольства учеником. Так ведут себя, наверное, все учителя мира. Вообще-то немецкий солдат был согласен с Майей. Ему вот понадобилось, и он выучил русский язык. И когда освоил его так, что мог бегло изъясняться, стал читать в подлиннике русские книги — Пушкина, Толстого.

Немец подвинулся к Майе и тихо сказал:

— Как же ты права. Выучить язык другого народа — это как прикоснуться к его культуре. Не было бы такого пренебрежения, если бы Михаил мог почитать в подлиннике Гете, Гейне, Шиллера.

— Слушай, Отто, — Майя с интересом посмотрела на немца, — а ты никогда не рассказывал, кем ты был до войны. Там, в Германии. Уж не учителем ли?

— Нет, — засмеялся Клицш. — Все гораздо проще, Майя. Я был типографским рабочим. Одно время наборщиком, потом печатником. Это была не самая крупная типография в Гамбурге, но мы печатали не только газеты, но и книги. Правда, когда к власти пришли нацисты…

Отто замолчал и развел руками. Его лицо изменилось, и Полянская вдруг почувствовала, что этот немецкий рабочий и правда очень любил немецкую культуру — музыку, литературу. Любил, ценил и очень тяжело переживал гонения от нацистов. Женщина улыбнулась и похлопала немца по руке:

— Все пройдет, камерад!

— Да, я помню, — кивнул Отто. — «И это пройдет». Так, кажется у какого-то древнего мудреца?

— Так. Мудрый царь Соломон. А у Гете? «Смерти можно бояться или не бояться — придет она неизбежно».

— Так! — улыбнулся немец. — Главное, чтобы рядом был близкий человек в эту минуту или верный друг.

— У капитана Воронина рядом не было никого, когда он умирал, — прошептала Майя и отвернулась.

Увидев на дороге указатель с названием городка «Ozorków», Завалкаев облегченно вздохнул. Ну хоть здесь повезло выйти в нужный район. Перед отправкой полковнику показывали карту и несколько населенных пунктов, в пределах которых должна находиться разведывательно-диверсионная школа абвера. И этот Озоркув был в числе тех городов. А на север от городка находился другой небольшой населенный пункт — Гнездич. В Центральном штабе партизанского движения Завалкаеву дали адрес и пароль явочной квартиры. Через подпольщиков нужно было выйти на партизан. А здесь были польские отряды и отряды бывших советских военнопленных, которым удалось вырваться на свободу и кто ушел в леса сражаться с нацистами.

Остатки дня ушли на то, чтобы присмотреться к городку с опушки леса, проверить подходы к складам, на которые указал Клицш. Весенняя зелень леса уже хорошо укрывала, и Ордынцев рискнул снова взобраться с биноклем на дерево.

Ночью Завалкаев и Отто, одетые в немецкую форму, должны будут пробраться непосредственно к складам, чтобы понаблюдать за охраной, наметить места возможного проникновения. Не хотелось испортить такой удачно подвернувшийся шанс с приобретением гражданской одежды. Трое в группе были одеты в немецкую форму, причем у Ордынцева на спине красовалась дырка от ножа. Другие все еще были одеты в летные комбинезоны, в которых группа прыгала с парашютами. Теперь нужно было устроить что-то вроде базы, если не удастся получить помощь от подпольщиков. С этой базы придется проводить розыск немецкой разведшколы.

Лугович, Митя Бакин и Майя залегли в ельнике на опушке. Они почти не шевелились, только изредка стряхивали с себя бесцеремонных муравьев и другую живность, которой кишела лесная трава. Их дело вместе с Ордынцевым, сидевшим сейчас в густой кроне березы, было ждать, слушать, прикрывать и, если что, уходить в чащу, уводя за собой погоню. За это время, пока не стемнело, из этой части городка проехало всего несколько машин и подвод, запряженных лошадьми. Немцев не было видно, польская полиция тоже не появлялась. От леса не было видно даже охраны складов. То, что к ним никто не приезжал на смену, означало, что охрана выставляется на сутки и смена будет только утром.

А впереди, в ста метрах от складов, на самой окраине городка возле сгоревшего в 1939 году пожарного депо стояла старая каланча. От огня она не пострадала, боевых действий здесь не было. Так что коричневая прочная башня не получила пробоин от пуль, снарядов или осколков. Лишь от времени прогнили некоторые ступени и доски пола наверху.

Это не помешало Завалкаеву и Отто забраться на самый верх и, лежа на животе, наблюдать за складами, которые охраняла польская полиция. Командир лично пошел вместе с немецким антифашистом потому, что оба были одеты в немецкую форму. К тому же Завалкаев неплохо владел немецким языком, так что, если они попадутся полякам, будет несложно усмирить их пыл и взять на испуг. Даже если появятся немцы и заинтересуются странным солдатом и унтером, все равно остается шанс выпутаться.

Склады находились на выгоне, за городской бойней, — три длинных амбара из некрашеного теса, крытые ржавым железом. Вдоль них тянулся забор из колючей проволоки, кое-где уже провисшей. Внутри, как рассказывал Отто, бывавший здесь летом 1941-го, штабелями лежало то, что когда-то было частью жизни: детские ботинки, женские пальто на вате, теплые платки, валенки — все, что захватчики отобрали у еврейского населения, согнанного в гетто, и у поляков из окрестных деревень, «принудительно эвакуированных», как гласил аккуратный канцелярский язык комендатуры.

Охраняли добро поляки из так называемой синей полиции генерал-губернаторства. Грязно-синие мундиры, унылые лица — люди, которым чужая война давно опротивела, но надо было как-то жить.

Оперативники уже довольно долго наблюдали за охраной и складами. Ночью придется вернуться к своим в лес и договориться о